Кавказский солженицын

Кавказские горы, хутор Махи,
Ущелья, леса – и всегда заря.
Здесь я три месяца писал стихи,
И, кажется, что писал не зря.

Здесь жил я весело, и не один,
Здесь только крот подземный бескрыл.
Здесь егерь по имени Пайзутдин
Волчью шкуру мне подарил.

Здесь можно встретить и кабана,
И рыжую хитрюгу лису.
Здесь ложь одна и правда одна –
Не трогай только леса красу.

Здесь рыжеголовый живет Мажит.
С красным, как у индейца, лицом.
Он перед неправдой не задрожит
И не спасует пред подлецом.

У него деревянна одна нога,
Но когда случается у кого беда,
Перед ним смыкаются берега
Горных рек – и это будет всегда

Свадьба ль, похороны, другая ль страсть
Он спешит на помощь быстрей коня,
Чтоб помочь, а не чтобы чего украсть.
А еще почему-то он любит меня.

Прихожу к нему в дом: «Заходи, мой друг!
Заходи и вчера, и сегодня, и впредь.
Как ни странно, увидел тебя – и вдруг
Деревянная нога перестала болеть».

Он держит в руках газету, где вся
Неправда времени обнажена.
А на сковородке кусочки гуся –
Сам приготовил, а не жена.

Он не новый русский, не льстец,
У него вечно пусты и дом, и амбар.
Он спрашивает, как живет мой отец.
Вернее, так: «Как живет Анвар?»

«Хорошо, – говорю, – мой отец живет, –
И всегда так жил – и теперь, и впредь.
Я, ей богу, не вру, Мажит.
Но вот-вот может мой отец умереть».

Он нахмурился: «Ладно. Если чего,
Дай мне только вовремя знать. Помогу».
Вот такое его естество.
Вот и думай – что чернь, что знать.

Он когда-то солдатом был на войне –
Той, проклятой, где каждый вшив.
Но решил, что будет счастлив вдвойне,
Потому, что остался жив

Деревянно стучит в день Победы нога
Да по праздничной мостовой.
Ему память о смерти так дорога,
Что не страшен даже конвой.

Рыжеголовый Мажит жив до сих пор
Судьбе и Аллаху в угоду.
Он любит нежные цепи гор.
И не любит плохую погоду

Он любит даже плохих людей,
Пытается им помочь.
Чего он не любит – новых идей,
От которых и жить невмочь.

Даже перестройку приветствовал он,
Говорил: «Век и впрямь устал.
Нужно новое что-то на небосклон,
А не прежний наш пьедестал.

Надо жить, как трава, но превыше звезд.
Можно сбить и с олигархов спесь:
Если кто-то из них отремонтирует мост,
Веселее жить будет здесь».

Ах, наивный Мажит! Столько разных дел
Сделал он, печаль волоча.
Делать доброе – вечный его удел,
Да и правду рубить сплеча.

Почему же те, у кого кроме ног
«Мерседесы», банки, дворцы,
Ничего не делают? Он одинок,
Как и все, наверно, творцы.

«Ничего, прорвемся, – он говорит, –
Надо лишь засучить рукава».
Горы слушают тихо и плачут навзрыд,
Слишком правда его права.

И лицо хорошо его и душа,
Он папаху надел набекрень.
Не берет его, доброго, ни шиша
Ни простуда и ни мигрень.

Сердце его не глядит во тьму,
Негодует всегда оно.
Дать бы сейчас двустволку ему –
Нечисть сразу б пошла на дно.

Не стыдится Мажит мой своих седин,
Только ложь не может простить,
Как и младший брат его Батрутдин,
Поспешивший его навестить

Он знаком с повадками разных муз.
И с повадками коз и овец.
И в руках колокольный он держит кумуз,
Словно тот народный певец.

Мы сидим втроем, нам молчать нельзя,
Рассуждает о том, о сем.
А потом Батрутдин говорит:
Друзья, что болтаем – давай споем!»

«Вспомни, ветер, норов свой,
Волком бешеным завой.
В этом мире бестолковом
Тосковать нам не впервой.

Пусть заплачут небеса,
Разразится пусть гроза.
И разрушит ложь и подлость
Нам глядящие в глаза.

Ты, гроза, сверкай, греми,
Страшным гневом обними
Всех неправедных, которых
Все еще зовут людьми.

Я сижу на берегу,
Честь Отчизны берегу,
Но такой крутой отчизны
Не желаю и врагу.

Верю я – придет пора
Праведности топора,
И тогда мы все воскликнем
Наше грозное «ура»!

4
Выпьем за здоровье Мажита-аги,
Он достоин того, видит Бог
Ему даже не нужны сапоги,
Ему нужен один сапог!

Когда тосты закончились, то Мажит
Продолжить решил разговор:
«Очень трудно, – сказал он, – на свете жить,
Когда ты не жид и не вор.

Вот смотри, бригадир наш сельский Кайтык:
Едет с утра на молитву в мечеть,
А выйдя из нее – какой он кумык?! –
Тут же теряет честь.

А впрочем, с честью он не знаком –
Этот лорд или сир:
Скупает по дешевке в цеху хуторском
Масло, овечий сыр.

А потом везет в свой кооператив,
Чтоб выгодно перепродать.
Я этого, знаешь ли, супротив,
И это не благодать.

Мне не стыдно глядеть землякам в глаза,
Я избавлен от всех оков –
И земных, и небесных. Но мне стыдно за
Власть, забывшую моих земляков.

Кто бы знал о том, что наша страна
Им создаст такой неуют –
Ведь за медали их и ордена
Лишь бутылку водки дают.

Я не знаю, как жить мне в этой стране,
Но не собираюсь я умирать.
Да, мне снятся черти в кошмарном сне,
Но над ними – ангелов рать».

5
И что ты, Мажит-ага, говоришь,
Ты ж декабристом называл меня.
Любой разнузданный нувориш
Не проживет после нас и дня.

А я Солженицыным кавказским нарек
Тебя, открывшего совести дверь.
И пусть народу урок не впрок,
Но за народ и выпьем теперь.

А что с Солженицыным? – он спросил.
Прямо спросил, почти напролом.
Любить Россию не хватило сил,
Умер за письменным за столом

- Царство небесное! Пусть попадет
В рай небесный, не в ад земной.
И пусть Господь да к нему придет,
Чтоб помолиться вместе со мной.

Я думал о том. Что жизнь дорога
Не только тем, кто идет на Парнас
Я думал о том, что Мажит-ага
Жизнь свою прожил лучше нас.