без пяти

За стеною тишины — скрип.
Не мой,конечно.
Но и не совсем чужой.
Это шорох под кожей, это пульс в виске у стекла,
Это кто-то медленно точит нож о ребро моего давно замолкшего сознания.
Это скребутся корни слов, которые я так и не посмел произнести.

Воздух густеет до состояния сажи, до тяжёлой, мокрой пыли забытых чердаков.
Каждая пылинка — чёрная нота в партитуре беззвучного крика.
Я их глотаю.
Они склеивают голос в тягучую, смолистую массу, в комок немых признаний.
Мои лёгкие — архив утраченных воплей, аккуратно сложенных стопками.

Тени под дверью не спят.
Они не просто шепчутся— они ткут гобелен из моих забытых жестов и неверных шагов.
Они плетут ковры из своих отражений, и каждый узелок на этом ковре — это моя маленькая паника. Я не смотрю, но знаю наизусть каждый их изгиб.
Они показывают мне пальцами, сложенными в причудливые птицы, куда убежало моё дыхание и где застрял мой последний смех.

Внутри — не просто механизм, а целый завод по переработке времени, отлитый изо льда вечной мерзлоты.
Шестерёнки врезаются в плоть, оставляя на ней синие чертежи. Цифры с циферблата не просто стекают — они сползают, как стыд, и собираются в глубокие, зеркальные лужицы ртути.
Я по ним скольжу, как по плёнке чужого воспоминания.
Они показывают одно и то же время:
Без пяти всегда.
Без пяти забыть.
Без пяти сойти.
Без пяти стать таким же, как они.

Это не боль.
Это — холодная сварка костей, пайка разорванных нервных путей.
Это молчание, которое не тишина, а активный поглотитель звука.
Оно выедает глаза и оставляет на месте зрачков — точки, похожие на входные отверстия.
Через них я вижу обратную сторону реальности: там всё такое же, только краски выцвели, и все люди ходят с незаведёнными ключами в спине.

Снаружи кто-то зовёт по имени, которое я давно отдал потолку.
Оно висит на паутине, раскачивается, каплю за каплей роняя в эхо пустоты.
Каждая падающая капля — это год из моей жизни.
Они падают и разбиваются внизу в звёздную карту, по которой никто не сможет найти путь назад.

Мир сошёл с петель и бьётся головой о косяк, и от этого гудит вся вселенная.
А я просто слушаю, как в голове, на старом патефоне с алмазной иглой, одна и та же проклятая пластинка, на которой ничего не записано, проигрывает тишину с треском.
Этот треск — единственная песня, которую я узнаю без ошибки.
Этот треск — моя  колыбельная.
Моя песня протеста.
И игла уже никогда не дойдёт до центра.