Черно-белые цветы

Сотни лет легли на плечи мелким крошевом картечи
Изнывает и калечит небо серое январь.
Жизнь застыла и зависла. Без эстетики и  смысла
Через силу метит числа опустевший календарь.
Время серой пасторали, где отлиты из дюрали
Бесконечные спирали бесконечного кольца.
От реки и до причала тишина не отвечала:
Чтобы не сломать начало, я пишу стихи с конца.

Сквозь судьбу, несчастный случай, лес, угрюмый и дремучий,
Через каменные тучи проплывает галеас.
Грязной нотой наизнанку, полупьяную шарманку
Превратят под дулом танка в изнасилованный вальс.
В украшении нагрудном, между гранями карунда,
Мир, разрушенный в секунду, кто-то строил на века.
Ямб прозрачного шифона, дактиль выцветшего фона,
Песню будки телефонной на стихи грузовика.

Жизнь с петель снимает двери, ухмыляется, не верит,
Дышит пулей в револьвере, поднесенная к виску.
Пахнет розой и лавандой, развлекаясь сарабандой,
Обмотав цветной гирляндой, тянет трупы по песку,
Жизнь, уродливой старухой, упивается разрухой,
Шепчет сладостно на ухо: у всего свои края.
Так возьми, и позаимствуй, это вечное единство:
Красоту самоубийства и эстетику гнилья.

Будешь полым, будешь полным, будешь рвать зигзаги молний,
Унесут радиоволны перерезанную нить.
Жизнь привыкла к живодёрням, и теперь, в земном и горнем,
Вырывает вместе с корнем, что хотелось сохранить.
Жизнь свивается, как кобра, бьёт под сердце, и под рёбра,
Ухмыляется недобро, только где-то посреди,
От величия ампира, от незримого эфира,
Есть закрытое от мира, и прижатое к груди.

Изнутри или снаружи, посреди январский стужи
На стекле застывшей лужи и гротескной кутерьме
Под угрюмой высотою, с рикошетной частотою все заветное, святое
Бьётся пламенем во тьме.
Это звёзды над лагуной, это чистый, златострунный,
Тихий свет, больной и лунный, и наивные мечты.
Это грифели и краски, это след волшебной сказки,
Это сброшенные маски. Это место, где есть ты.

По намёткам и знамёнам, орхидеям и пионам,
Время шьёт пальто казнённым из ошибок и заплат.
Между строками твоими, я своё теряю имя,
Я заряжен боевыми, как минутный циферблат.
И вокруг, в кромешном мраке, догорающие маки,
Вопросительные знаки, как крюки, цепляют суть.
Только в зеркале, на полке, взгляд заряженной двустволки,
Только в голосе осколки и расплесканная ртуть.

Из костей моих построят чей-то замок или город,
Белый свет и белый холод. Церковь. Башню. Минарет.
И неслышно, без огласки, под фатой болотной ряски
Я слова мешал, как краски, чтобы вывести портрет.
Вместо яростной фигуры - золотой и белокурой,
Искаженная фрактура и засохшее пятно.
И теперь, в оригинале, жизнь застыла на финале,
И мазки диагоналей прожигают полотно.

От наброска до трилогий по гиперболе пологой
Свет луны, сухой и строгий, умирает на холсте.
И костяшками в монисте, все бесцветней и лучистей,
Книги, грифели и кисти тонут в серной кислоте.
День и ночь отныне квиты, цианид или амрита,
Все наивное разбито и бесхитростно мертво.
В тесных рамках получаса, перешитый из атласа
Календарь гнилого мяса, порождает божество.

Манускрипты, воск и пакля, роли чёрного спектакля,
И росы хмельные капли высыхают до утра.
На кусте умрут тюльпаны, грязь испачкает воланы
Жизнь всегда ломает планы с эгоизмом топора.
Два патрона у винтовки, фото в чёрной окантовке,
На поминках, и помолвке будет брошено пшено.
Всюду бабочки и птицы, проступают чьи-то лица,
Но нельзя пошевелиться. И дышать запрещено.

Обрывая ариозо острый нож срезает розу,
Потрошит сырую прозу многоточий череда.
Гимны, марши, Марсельеза, от разреза до разреза
Всюду ржавое железо и пустые города.
Дальше выцветшее пекло. Солнце чёрное ослепло
В небесах угля и пепла остаёмся я и ты.
Это место, где в акриле, ты идёшь в золе и пыли,
И несешь к моей могиле черно-белые цветы.