Глава 6

Я не люблю
Подземных гаражей
И прочих под землей
Фортификаций,
Я житель
Невысоких этажей,
Блатных и
Воровских коммуникаций.

Михаил Танич

— Привет, пропащий! — За большим столом, стилизованным под немного выпуклую  верху и снизу хрустальную восьмигранную плиту на большом стуле вишневого цвета из настоящего красного дерева, такого тяжелого, что не унести и слону, ссутулившись, сидел не кто иной, как Петя и пил кофе из Сан-Франциско, места, где продающих этот божественный напиток мест больше, чем в самом Париже, и есть американский Париж, «причиняй всему миру кофе», ирландский придуман там же, второй город, в котором кофе по утрам наслаждаются даже бродячие собаки, Сиэттл.

— Всем привет, — довольно сказал Армян, — у нас тут отделение?

— Милиции, — подтвердил Петя. Имея достаточную письменную грамотность, на северном автовокзале в Лос-Анджелесе над входом в сам вокзал Армян увидел маленькую отрывную наклейку с номером телефона и рекламой «Корпорация убийств, нанимаем исполнителей, оплата по договоренности», тёплое чувство благодарности к судьбе захлестнуло его сердце, родственник знал, что говорил! Его никто не встречал, деньги аккуратно распределил на десять пачек, в каждой по 1000$, по карманам специального денежного пояса, который приобрёл на рынке у китайцев, сшитого таким образом, что под курткой он был в общем-то невидим, оставив в кармане 20$ с лишним долларов на такси до дома дядиной жены, откуда собирался, кратко осмотрев город, начать поиски перспективной работы в многочисленной армянской диаспоре этого государства в государстве, американского Багдада американского Болливуда (название киномира в Индии), ничего общего с первым местом, которое он увидел в солнечном штате Калифорния, дома, нормальные, высокие, стоящие на прямых, как стрелы автострадах без всяких больших и маленьких холмов, столь милых сердцу на тихоокеанском берегу в направлении на юг сосен и елей было мало, больше пальмы, молнией напомнившие ему о Маями, которых было гораздо больше, есть, где развернуться, Болливуд автобус не проезжал, заходя в один из главных центров мировой фабрики грёз с другого вектора, армянин оторвал полоску, упускать такую возможность он не хотел.

— Двадцатки хватит? — Такси на вокзале  было много, большинство не темно-желтого, как на востоке страны, а лимонного цвета с рекламой какого-то борделя и казино «Мамма Мия», мать его, бардак, водитель посмотрел.

— Должно, — серьёзно сообщил он, — садитесь! Если нет, — уверенной мускулистой рукой по-сенегальски чёрный братан выводил авто с территории вокзала, — довезу все равно, за кого меня держишь, хочешь работать киллером?

— Ай, ахпер, конечно, хочу, — к армянину вернулась бодрость, — кто не хочет, я им уже был! Самая хорошая работа.

— Ты мой герой, — согласился негр, — конечно, спроси, там водители не нужны? Я в армии служил! — Отдай за пайку шесть кубов.

— Обязательно, — Армян как блатной, не делил людей на веры и национальности, тем более на цвет кожи, главное не попадаться, такси было  старомодным с настоящим отщелкивающим минуты и часы чёрным счётчиком, сбрасываемым вручную горизонтальной рукояткой, видео только в кино. Главное в Америке работа, каждая последующая хуже предыдущей, не пойдёшь наемным убийцей, будешь в ванной растворять трупы в кислоте, сидеть в заброшенном ангаре на сраной табуретке, курить, ждать, пока привезут, кому охота.

— У меня и машинка есть, — не отвлекаясь от дороги, одной рукой водитель нащупал под сидением и достал, передав его Армяну, свой автомат. — Русский «калашников», — с гордостью сказал он, осторожно, заряжен!

— Продай, — попросил Армян, повертев «машинку» в руках, с АК47 под курткой зашёл к Пете, рожок, правда, был один.

— Все путём, — ответил Армян на шутку про отделение. — Все Путём. — Справки из поликлиники нет, так уже приготовился!

— Ты ее не получишь…. — Армян положил автомат на стол, он был на предохранителе. — Как ты уехал, — продолжил он, — сразу улетел, со мной рассчитались, — с усилием вытащил за один конец пояс, большой серой змеей бросил рядом со предъявленным оружием. — В Сан-Франциско сюда к тётке, увидел объявление, удивился, почему все вы не в Нью-Йорке! Что-то произошло, —внутри армянин был человеком тонким, Армения и Грузия на Кавказе родина эстетизма, хотя филологи и искусствоведы всегда стараются предельно расширить эти границы, добавляя Осетию и прочих, у осетин своей горской эстетики нет, она грузинская, у дагестанцев и чеченцев ислам, максимально, найти в разных кавказских федерациях истерические фигуры, похожие на эстетов, витязь или имам, не выходит, только Армения и Грузия! С воспалённым воображением философии «жизнь взаймы», если вы читали «В тигровой шкуре» внимательно, найдёте не только печальные древние мифы, как все превращается в ничто, а увидите, Руставели описывает реальность, то же «Мцыри», настоящий армянин или грузин смотрит на свои страдания сквозь призму искусства хотя бы и киллером, наука обрекать других живых  существ смерти искусство, смыкающееся с религией, вспомните, например, ниндзя, а сколько учились на ассасинов в древнем Иране, сколько знали, эстетика, продвинутые, перед тем, как изъять у какой-нибудь женщины глаза, кавказец всегда скажет ей, они похожи на какие-нибудь драгоценные камни, на бриллианты, эстет человек, который сначала начитался книг, насмотрелся картин, потом видит эти тексты, изображения, скульптуры в реальности, если видит великими, и сам великий, и Студент был именно такой, как же он любил великую Таню! Любой эстет декадент, нужен материальный ресурс, чтобы изо в ее сил предаваться своим порокам и наслаждениям, правильно ведя порочную жизнь, «наемным куркам» в США платят хорошо, каждый день ездить на работу не надо, сам себе хозяин, вам привезут пакет, имя, фото, если надо, оружие, и у тебя впереди целый день, хочешь, слетай на ночное барбекю в Акапулько, хочешь, как следует откуйся за карточным столом в Ласт-Вегасе, хочешь, сними в американском Париже красивую бабёнку.

— Как Мэри, — спросил Армян, — отвезла меня? — По стене быстро пробежала чья-то тень, наверное,  летучая мышь случайно залетела или забежала огромная зелёная ящерица.

— Хорошо, — сказал Петр, — с ней там рядом Джеки! — С ним самим сидел незнакомый Аре грузин, похожий на обычных авлабарских бродяг, руки в цацках, толстая золотая цепь на шее с подковкой, чёрный пиджак, сзади за спиной почти неслышно открылась дверь, кто-то вошёл в комнату, легкий, но сильный, не двигаясь, Армян посмотрел боковым зрением, позже повернул голову и от удивления едва привстал со стула, усилием воли заставив себя усидеть на месте.

— Привет, романтик, — сказала Стения, и она ничуть не изменилась, тот же твёрдый взгляд, стальные мышцы и серые глаза, самые меткие глаза у стрелков серые, те же крепкие кулаки, до невыносимой боли сжимаемые в бесконечных спаррингах, та же накачанная, но необыкновенно гибкая фигура, готовая взорваться каскадом ударов в любой момент, в руках у неё были чёрные воровские чётки, что она теперь, блатная? Спортивная куртка на ней была жёлтая. Желтый — любимый цвет эстетов, Армянин всегда одевался утонченно и как одевался, эстеты денди, любил определенного типа цветы, больше всего подсолнухи, не большие, как на картинах у Ван Гога, а северокавказские поменьше с вкусными семечками, осколки солнца, статические и мистические, на его родовой «печатке» был подсолнух, в Англии, которая своём роде тоже Армения, великий Оскар Уайльд придумал зеленую гвоздику, в природе подобной не существует, когда он совершал «пабкролл», ходил со своим любовниками по дорогим и дешевым барам и кабакам, у него в бутоньерке был придуманный цветок, кавалер зеленой гвоздики, писал о нем издаваемый в Лондоне эстетами журнал «Савой», иллюстрации к которому иногда делал его друг мистик, художник и поэт Обри Бердслей, рисунки которого были лучшие содержания романов Диккенса и Честертона, а так же журнал «Желтые страницы» и другие, журналы были важные, интересные, «желтые», 90-е прошлого века, могущественный молох времён, перемалывающий все, включая искусство и цвета, перемололи и их, не в силах устранить только абсолютный ясный свет, основу всего, армянину бы такую гвоздику. Сейчас, как тогда, не рисуют и не пишут, не могут, самый тонкий уровень нашего ума этот самый свет от нас сокрыт! На секунду, одну секунду он появился, воды непонятного сомнения объяли душу гостя, что-то не только произошло, не так(!) произошло, она же из бригады Тренера, каким раком, Петр по-видимому один, не взял никого с собой, после того, как его сместили и раскороновали, охрана необходима, в случае чего ордер на тот свет ему мог выписать практически любой, жалко нету Шабы, какая-то чертовщина… возьми Ара в руки свой АК, дотянись до него… прокрутись в смертельном, огненном танце, нажимая на гашетку, как чеченцы, подражая слепым дервишам, под проливным дождём в горах остававшимися совершенно сухими, вертя саблей… этот роман пошёл бы именно по-другому.

— Приветик! — Сказать нечего.

— Познакомься, это Гиви, — представил ему молчащего грузина Петр, он встал, подошёл к Армяну, крепко пожал ему руку, сверкнули серьёзные часы, кажется, «Омега».

— От души, — Ара присмотрел, Петр аккуратно отодвинул автомат в сторону. — Боксёр не звонил? —  Вдруг Петя скажет что-то, ему не свойственное, больно странно, лучше всего попросить его кому-то позвонить, он, а не ты, обязанный ему верить, или покажет, например, отсутствие спонтанности, анархического элемента в ответ на чьё-либо побуждение, настоящий Вор никогда не руководствуется логикой, действуя по наитию экстремально, чем и отличается, и Петр, и Цыган когда-то были «людьми», не уступающими друг другу по таланту, могли, проходя мимо в ресторане или роскошном кабаке, вытряхнуть из кармана «писку», маленькую опасную бритву для бритья вдвое меньше, чем в цирюльнях, и внезапно лишить жизни, кого посчитали нужным, не задумываясь, поэтому их боялись, даже если в душе это сущностно преодолевали. Цыган мог в разговоре дать плюху дать, схватить за галстук, отобрать что-нибудь, телефон, один раз один из главных по Люберецкой ОПГ Марк Мильготин купил себе дорогущие швейцарские часы, пришёл показать ВорАм кусок золота, Цыган протянул руку, дай посмотреть, надел себе и ушёл, встал и вышел, старый зоновский прикол, «глупее только иудеям», к чести Марка надо сказать, бегать за ним не стал, поблагодарил за возможность сделать «братьям» такой подгон, заказал себе новые, денег что ли не хватает, китайскую еду Цыган не любил, хотя часто обедал в Центральном Международном Торговом Центре у солнцевских либо в «Садко Аркаде», говорил, у них одна курица, любил японскую, сашими, суши, рыбу, ещё шутил, говорил, на тебе джип, катайся, трёхдверный «паджеро» синенького цвета, «ТО» только пройди, «Автогарант», Ровнер, Ян, Люберцы, ОПГ «Афганцев» сильная и могущественная, взорвали близкого Сильвестра, приезжаешь, таможенник выходит, ставит по курсам, машина в розыске.

— ?!?! — Все машины, которые растомаживал Цыган, денег сунешь, уедешь, обмирая от «измены», звонишь, здравствуйте, ваша машина в розыске, которую вы дали, меня чуть не приняли, Цыган весело смеётся.

— Быть не может! Не обращай внимания, это мусора, катайся!!—Шутил, Аллигатору, которого Чак Норрис привёз в Москву для боя с Украинцевым, сказал, ноги вырвем, Вам Дамма звал с ринга, иди сюда, тот сказал, я актёр, ну ладно. Цыган отжимался на одной руке несмотря на то, что был толстый, один раз начал отжиматься , приехали пацаны, руку поменял, со всеми поздоровался и продолжил, в начале 90-х был такой неслабый криминальный деятель в Екатеринбурге по фамилии Вагин, его потом убил Загоруйко, дружил с Макинтошем, Лёней, Вором, заодно с Цыганом, у него был интерес в банке «Смоленский», один раз прислал в Москву свою жену с Урала за покупками, Цыган ее соблазнил, пригласил в Большой театр, где решал Жора Людоед, Людоед любил театры, перед последним сроком жил в центре у одной актрисы, на новую премьеру, снял ей номер в «Национале», потом ей там «присунул», взбешённый Вагин прилетел с Урала в Москву на частном самолёте и долго ему выговаривал, нельзя с женой товарища романы крутить, все такое, Цыган долго слушал, укоряюще сказал:

— Поссорить нас хотят с тобой, брат! — Цыган вообще любил женщин, однажды какая-то на Шоссе Энтузиастов ударила ему очередную машину, он выбежал и начал валтузить с покрытых татуировками кулаков двоих ехавших с ней мужчин, отмахали, поставили на колени, вывезли, развели на большие бабки, ей только поулыбался. Мужчина! Говорят, они сожгли Сибиряка на покрышках в гараже в Балашихе, в общем, кто-то из Люберецкой, ореховских не любил, много, кто их не любил, обещал, допрыгаются, и правда, ОПГ уже нет, забери меня с собой, время, как писал Маркузе. Ещё Цыган квартиру менял, помогал Паша Цируль, познакомил с одним маклером, был в Москве такой Банный переулок, собирались там, очень скоро ему нашли какой-то дом на Красной Пресне недалеко от армянского кладбища, где оформил свою окончательную прописку буйный Рудик Оганов. Цыган пришёл, на лавку присел, маклер ему варианты с доплатой из Люберец, Цыган ему, я подумаю, от души, маклер говорит, сейчас другая эпоха, я вообще-то рассчитывал сегодня получить «лаве», у маклера была с собой книжка Карнеги «Как стать богатым», толстая, Цыган ему книгой по губам, тихо! Так и не поменял, не успел, хотел сам построить на московской набережной «Цыганский центр», за эту идею и убили, деньги для Москомзема в Люберцах у «людей» были, на то они и Люди, строиться на Смоленке в то время мог один Сильвестр, Лёша Солдат взял очередной заказ, суперпрофессионал, этот мог исполнить самого президента, отследить кортеж, в заключении братва ему не вменила, мог убить, кого хотел. Вячеслав Кириллович Япончик буквально горевал, что Цыган, мечтавший сделать весь населённый мир блатным, «синим», не «обрывал», шёл до талого в наиболее доступной восприятию коммерческим структурам и правоохранительным органам форме, в котором любому преступному эргрегору точно бы нашлось достойное место, сделав их навсегда счастливыми, внезапно погиб, придётся вывозить эту тему самому на тяге, пока помощь не найдётся, другой не менее яркий эквивалент, тело пролежало в морге знаменитого института-больницы им. Склифасовского две недели, выдали супруге за 3000$, не соберёте, ждите, находившиеся при нем в этот день 300 000$ так и не нашли.

— Вряд ли он появился после того дела, — улыбнулся Петя, по стене снова промелькнула тень, Армян расслабился, разговор в настоящее, впрочем, сам никогда ни в двойников не и в колдунов не верил, совпадения, если бы поинтересовался у Стюши, почему прилетела, смеха было б много, никогда не спрашивай ничего у братвы, все, что надо, сама вам скажет, идеология кавказского уголовного аристократизма благородство. Ара сразу понял, Гиви грузинский буржуа, может быть, «польский Вор», если надо, перейдёт на другую сторону, верности к чему-либо у таких нет, «понятия» считали иллюзией, бессмысленными тюремными текстами-прогонами, глупыми, скучными и ненадёжными, преступники-кальвинисты, спасётся один из сотни тысяч, жадные барыги, единственной целью которых являлось  быстрое, личное обогащение, переметнется, их тюремная философия была о том, что они должны быть «полезными», логика буржуазного воровского мира учиться воровать для того чтобы быть «полезным», идти на преступную «работу», дело полезными криминальному сообществу, совершая его в интересах своих и авторитетов, если обогащаются, обогащается и людское, когда-то  и сами «люди» им верили, они искренне, потом польские воры-буржуа перестали заносить на общак, считая авторитетами лишь себя, из начали резать, уничтожать, к тому же слишком прямые, говорили, что думали, в параллельной субкультуре хорошо лгать значит сообщать кому-то  правду, потому что ее там нет.

— Чтоб я так жил, как вам сегодня вру! —Таким же с известными оговорками Ара считал и Киллера, но как бы ни был опытен Армян в различных движениях, одного не заметил, да и не мог, ни дома у Петра, куда он его пригласил, ни в офисе, который попытался осмотреть бегло, почему-то не было дрозда, бывший Вор всегда возил его с собой, как талисман в клетке, прилетел вместе с ним в Маями, из-за этого не хотели пускать в гостиницу, нашёл номер  лишь у самого океана, столкнувшись на пляже с гуляющей по его берегу американкой Мэри. Если бы это был настоящий Петр, не привезти его с собой сюда он не мог, не доверил бы никому, оставляя, радостный и счастливый от встречи Армян совершенно забыл об этом, не обратив на это внимания! До своей тети наш герой так и не дошёл, дело не в деньгах, пусть та ночь под дудук с дядей-мебельщиком останется для старика-аскета одним из последних положительных воспоминаний, снимая боль, расскажет кому, никто и не поверит, ночью внезапно приезжал из ниоткуда племянник, уехавший затем в никуда, скоро сам об этом забудет, то ли оно было, то ли его и вовсе никогда не было, в это время Студент въезжал на своём «кабане» в пос. Поребрики, синий укорочённый «мерседес W140» на 12 цилиндров, с места дающий за положенные 6 сек. 150 км/с, «дирижабль», слишком кучерявый для смотрящего по микрорайону Ивановское, нехотя переправлялся через большую, чёрную лужу, улочки тихого подмосковного оазиса люберецкой братвы в тёплой, немного дикой зелени, стены из бурого, в щербинах, кирпича домов успокаивали, вековая мертвая вода возле въезда на главную аллею была обязательна и любима, тучные ветви раскидистых лип по ее обеим сторонам давно сплелись, превратившись в подобие коллективной матрицы посёлка, многолетние деревья срослись кронами-головами в духе сказок Гофмана, заводской стадион «Спартак» давно без никакого активного спорта кроме культуризма одичал совсем, заполнившись лопухами и репейником, пустырь за сельмагом по-прежнему был в окурках, битых стёклах и стрелянных гильзах преимущественно из мелкокалиберного пистолета, парни тренировались.

— Как же вытянулись, как повзрослели эти боевики, — отметил Студент, с усилием работая рулем, чтобы в луже не провалиться в невидимую яму, тогда все, снимай кроссовки, закатывай штаны, смотря на слоняющихся по пустым переулкам местных ожидавших спортсменов, те, кого сажали когда-то целыми классами, всего не украдёшь, освободились и уже вышли. За распятием единственного светофора на аллее, сильно проходящего на куклусклановский эшафот, не хватало горящего жертвенного тельца, на корточках неподвижно сидели уголовники-бродяги, смотря прямо перед собой куда-то вдаль, наверное, в своё богатое прошлое, вспоминая, в неясных силуэтах которого у нас всех скорее свет, нежели цвет и образ, абрисы этих кодовых фигур вызвали из сердечных глубин Студента что-то исконное и родное, память услужливо предлагала ассоциацию крутые ребята из соседнего двора по-московски.

Центр посёлка, как ему и положено, начинался помпезным зданием с белыми львами и колоннами, поселковый совет, он же клуб, перешедший когда-то с поста действительной городской управы победившего социализма на более скромную должность забытого свей собственной историей музея, сейчас здесь здесь потвечерам торговали собой бывшие ткачихи. От него ветвились степенные малоэтажные улицы, преимущественно с добротными каменными домами, четыре направления по сторонам света, каждое разделялось на три, ответвления ещё на три, пока не покроют весь частный сектор, который стремительно мельчал до ветхих бабушкиных и дедушкиных крылечек с облупившимися  складными ставням и крашеными деревянными заборами на концах, за ним настоящий семиструнный, цыганский простор «Любе» в берёзах и травах с убегающей на восток серой и пыльной асфальтовой дорогой, выводящей на Владимирский тракт, по которому в своё время в кандалах в свой мертвый дом гордо шагал гений русской литературы Фёдор Достоевский, в наши времена по бокам сегодняшнего шоссе рядами росли изумрудные плакучие ивы, наплакивая современным арестантам множество не меньших страданий, сегодня вместо романса про ямщика из окон из панельных новостроек за бетонными оградами на нем доносилась музыка ансамбля «Любэ», клетчатых брюк у ведущего накачанной рукой свой козырный «мерин» никогда не было, пальто было, в настоящую шотландскую клетку! Любой другой, кто рискнул бы приехать в такой колхоз на любой нормальной машине, в лучшем случае, хромая, ушёл бы пешком, но не лучший друг Тани, встречал его ее тоже лучший друг, лидер печально известной салтыковской ОПГ Геннадий Баронов с погонялом «Барон», любивший выражаться несколько витиевато.

— Ну-с, — он с радостью открыл с пульта большие железные ворота, — пойдём, помоем ножки? — Махнул блестящим краем заточенной в ноль десантной саперной лопаткой в глубину двора, откуда поднимался вверх беленький дымок, с трёх часов утра растапливал свою баню. В центре стола, окантованного двумя рядами резных деревянных лавок,  располагалось стальное блюдо с нежно-розовым куском здорового окорока на нём, порезанного на большие куски, обложенного маленькими солёными огурчиками, облепленного горами блестящих от рассола грибочков, солёных груздей  и рыжиков, по правую руку от подноса сверкали тонким стеклом два пузатых графинчика, наполненные прозрачно-белой жидкостью, водкой, с графинчиками соседствовало другое, не менее просторное железное блюдо, в центре его высилась пирамида квашеной капусты с луком, утонувшая в постном масле, внешнее кольцо ее было не из грибов, а из крупных моченых яблок кисловато-солёного, терпкого и нежно-пряного вкуса наконец заключенного с самой гуманной системой в мире выделенного в отдельное производство досудебного соглашения, вместо пожизненного лишения свободы пять лет условно без конфискации имущества, самый желанный вкус. Хотя и давнишний друг,  Барон моченые яблоки любил, — мочить… — Таню избегал, предпочитая простых, неприхотливых люберецких гимнасток, в его видении роковая женщина несла в себе реально опасное биологическое начало, слишком крутую волю, которая давит и разрушает своей невероятной биологической силой все , ради чего вообще стоит жить мужчине.

— Венера в мехах, — называл он Татьяну Вячеславовну, в подтексте говоря именно об этом, о вечном торжестве биологической, феминистской, сарафанной воли, если хочет, женщина может на спину лечь всегда, а у мужика, бывает, не всегда встанет.

— Так, а ты за что отбывал? — Слепо преданные обряду, «двое в городе» парились, не суетясь, Студент Ален Делон, Барон, конечно же, Жан Габен, со священной аккуратностью по очереди поддавая на раскалённые камни воду, изводя свои легкие тугим, горячим паром, который, безжалостно покрыв парную сизым туманом, поглотил все страсти, плохие и хорошие, их не спросив, кем и сколько сидел Барон, банный пар знал, хозяин дома помогал блатным держать зону строгого режима от звонка до звонка 15-ты коротких лет и зим, зашёл молодым, бодрым и энергичным юношей 20-ти с лишним, освободился побитым тюремной жизнью седеющим мужчиной, спина в шрамах, результат долгого, беззаботного досуга за колючей проволокой, отказывался разбивать в цехе «алебастры».

— Мусора убил, — ответил Батон, — хотел женится на моей невесте, с которой встречался после армии, когда демобилизовался, у неё жених был в школе милиции, узнал, к ней пришёл, попросил, не ходи с ним, то есть, со мной, женится на ней раньше на два года, квартиру получат, запланировал в воскресенье вечером у неё дома переговоры, пусть ждут, свататься придёт к ней, пускай дома будет мать, с ним придёт отец, она мне сказала, взял «плётку» к ней домой, — Барон тихо засмеялся, оценивая те свои ассоциации, идёшь к женщине, захвати с собой плётку, — в квартиру позвонил, мне открыли, четверо  сидят, он, она, её мать, его отец, у терпилы того мать умерла, на столе зефир разноцветный, торт с малиной, угощайтесь, я запомнил, говорю, принимайте гостя, мент встаёт, «вездеход» в лицо, посмотри, я кто, а теперь проваливай, не твоё, уголовник,  дело! Ствол достал, «токарев» ему к голове, невеста затряслась, родители, как деревянные куклы, он заочковал, но опомнился, говорит, ты не будешь стрелять, не посмеешь!  — Барон замялся на минуту, видно было, не любил вспоминать, считывать знаки своего боевого прошлого. — Так и сказал, говорю ему, как не посмею, а ты уверен?… а зачем я, по-твоему, сюда пришёл??… делать нечего???… Потому что ты бандит, а я мент, тебя за это накажут сильно, я тогда работал с Людьми, был такой Вася Кукла,  Вор, с ними. Как, говорю, не посмею, дослал патрон, с такого расстояния пробивает стальную плиту, что  хочу, говорю, то с тобой сейчас и сделаю… — Было видно, с того самого момента время, как Гена освободился, его биологические часы шли своим тайным чередом, не стремясь совпасть с наружным, земным-государственным, жил на свободе таким же, как на зоне, отмеривали персональное время, вмешиваться в которое 24-м часам в сутках категорически запрещалось, Люди не стареют, днём спят, ночью двигаются. — Он перед невестой хвост распушил, давай спорить? — По сорту дерева на стенах было видно, Барон отделал своё время золотым бордюром пальцев в десять. — А ну, сдай оружие, шагом марш в отделение оформлять чистуху, явку с повинной, у нас твои воры полы моют, родители молчат, как будто не умеют говорить, папа насмерть побледнел, раньше был богатый, сейчас работать пошёл куда-то, невеста смотрит на меня большими глазами, я ему, значит, не ВорЫ, как из пистолета! В голову, он упал на стул, второй патрон сзади в шею, чердак чуть не оторвало, всего два выстрела, и ушёл, уехал, перед домом ствол сбросил, кровь по стенам, выбросил в канаву, жалко, сижу дома, курю, жду, смотрю, кто придёт, никто не пришёл, ночью даже выспался, утром пошёл туда, — в минуту глаза Барона стали узкими и злыми, зашипел, как погасший уголёк, больно схватив Студента за запястье,  — уезжать надо было, бежать, ломиться, забыть её, понимаешь?! Да как?!! Смотрю, вокруг хрущёвки, где она жила, «рафики», милиция, криминалисты с собаками, фотограф, ввшники, курсанта убили… Специфически изможденные одетые люди, оперативники и следователи, разработка уголовного дела у которых забуксовала, мелких попросил, сгоняйте в подъезд, Лену позовите,  Лена была, пришла, на шею бросилась: «Спасибо тебе, это все она, мать моя, пуделиха, я за него ни капли не хотела, если тебя возьмут, всю жизнь тебя ждать буду благодарно!» Две недели с ней наслаждались, как я хотел, дарила мне своё тело, привязалась, привыкла, хотя не девочка, до меня одноклассник был один, потом приехали, она домой пошла, отпустил её, ко мне дивизия ломится ласково молотками в двери, следили, значит, мама и отец дали показания, дожали «за соучастие», кто-то оружие нашёл.

— Могу попытаться догадаться, что было дальше? Напрасно утверждал, что он был не форме на суде?

— Напрасно… Говорил, там не был! Где был, дома, напрасно… Потом прислала письмо, простите и поймите, есть другой мент, друг его, ставший богатым коммерсантом на компьютерах, давно любит, и меня озолотить, и самому на старости лет не остаться без жены, деньги все, что мне, милый, надо, отпусти, пожалуйста!Отпустил.

— Так по первоходу за это у нас максимум 10 лет, почему 15-ть?

— А это, — улыбнулся Барон, — другой роман, потом расскажу, пока Цыган жив, нельзя! — Как его привезли, поняли, кто он и с кем, огромные «хвосты»… (После снежного бурана бараки заметало до половины окон, иные доверху заносились.)

— Понятно, — сказал Студент, — слов нет! — Барон оглядел его с ног до головы, есть фактура, настоящий боец, не «пирожок», мышцы функциональны.

— Ты вроде не особо пахарь, — засмеялся он, — как так раскачался? А на турнике, пробежать кросс?

— Без трёпа, — сказал Студент.

— Постригись! — Студент потрогал рукой макушку, провел ладонью по горячей голове, пацаны парятся без «пидорок», ебитская сила, не все гладко, Галя пропустила пучок слева, когда брила, пакостница, нарочно, чтоб другим не нравился, а ведь заплатил ей, порадовался, несмотря на возраст, глаз у Барона был хороший! Через четыре года аккурат в середине апреля 1990-какого Геннадий станет «космонавтом», без скафандра отправится на Луну, вставит ключ в замок зажигания в хорошей машине на хороших креслах и взлетит, найдут правый ботинок, на воле пробудет 7 ; лет вдвое меньше честно отсиженного срока, Божье число, очевидцы утверждали, вспышка разобрала его на части не сразу, несколько мгновений напоминал нокаутированного боксёра в замедленной съёмке, когда тот в ореоле кровавых брызг, раскинув руки и ноги в стороны, ещё парит над мокрым от пота зелёным рингом, на который ему точно долго не вернуться, потом растворился в вечность, всем его было очень жалко, годы спустя стало видно, в глубине своей неуживчивой натуры Барон не был гордецом, заносчивым и высокомерным, всю жизнь искал людского тепла и понимания, не зная другой жизни, кроме криминальной, найти не мог, страдал молча, больше всего на свете опасаясь оказаться в глупом положении «не мужчины», это страх вкупе с поисками «воровской правды» положили начало его карьере в ОПГ, структурно входившей в Люберецкую, навсегда поломав нормальную жизнь. Поразительно, он был высоким и статным, без единой неправильной черты, представительным культуристом, если бы не лихие 90-е, совсем другим, дипломатом или актёром, русским Шварценеггером, председателем какого-то фонда, что поделаешь, в батальных сценах персонажи того времени повсеместно  орудовали знаками «минус», уничтожить, отнять и разделить, раздербанить, а не другими, с неуклюжим «невзначай» всё-таки спросил о Тане.

— Позвонила, сказала, ты приедешь, надо кого-то… замочить? — Говорили открыто, знал, Студент не будет его писать, не то воспитание, к доносчикам у «новогиреевских» имелся не зуб, а акулья стальная челюсть, которой он надкусил своё моченое яблоко, Барон отрезал ему свиного сала без хлеба подкрепиться, загнать маслица в токую кишку, на зонах сало кладут на маргарин, так употребляют, жиры на холоде все.

 Расспросив Студента о столичном житье-бытье, Барон достал из микроволновки блины,  принялись с аппетитом, заворачивая в них пряные огурцы, хрустящую капусту и тугие, полные густого сока маринованные помидоры, банка в холодильнике, молодёжь Геннадий любил, она у нас отличная, и шутки прежние, как пять, десять лет назад про хер, про влагалище, и смех, и трогательная, по-детски беззащитная любовь к Татьяне, Барон вышел в предбанник и вернулся, неся в руках трехлитровый оловянный бидон, прохладный, домашний квас. С Таней Барон познакомился раньше, чем Студент, при «известных» обстоятельствах, обьяснить одному преподавателю популярно, в учебной части не бросаются такими словами, вы коррупционер, сделал инвалидом, от оплаты по-джентельменски отказался, наоборот, клял себя неистово за робость и непоследовательность, за то, что так и не сказал Тане главного, за те неиспользованные мгновения между ними, пока везли в больницу бесчувственное тело в реанимацию в ее машине, когда, казалось бы, и так всё ясно, но слова застревают в горле, как ненужные, и только потом спустя много лет вдруг начинаешь понимать, что именно слова и были бы важнее всего, любых поцелуев и объятий, тогда он был бы рядом с Таней, а не Студент, все, как с первым сроком… Утешал себя, показалась немного вычурной, не простой, была бы она хотя бы не накрашенная.

— Перейти Рубикон, — Барон посмотрел на него с хитрым крестьянским прищуром, аллюзию схватил, молодой давно хотел с ним пообщаться, только сейчас волей случая смог подойти к нему вплотную, мало-помалу расширяя круги своих знакомств деликатно и порядочно.

Там юг и север, запад, всё уныло,
Меня «столыпин» мчал туда, гудя,
Где воровская «пика» жизнь пронзила,
Где даже нет нормального дождя.
 
Где правила никто не нарушает,
Где лес «понятий» строится вокруг,
Где время мыслей тяжких не рождает,
Где исчезают в полдень тени, друг.
 
Их нет! Идёт от станции бродяга,
На фоне неба дико измождён,
Добил свой срок босяк, борец, бедняга,
И поезд ждать пошёл на перегон.

Студент написал эти стихи когда-то про него, понял, княгиня Марья Алексеевна факультета журналистики решила выдвинуть своего не сидевшего протеже на княжеский портфель смотрящим по всему району, первый этап они прошли успешно.

— Герман в курсе, — Студент посмотрел на дверь, пора бы в бассейн?

— А… Розов? — Барон перешёл на шёпот, каким шелестят другу свои разные мысли деревья в ранних сумерках.

— Розов нам не нужен, с Цыганом поговорить, к нему не поеду, слишком эксцентричный.  — Потом пили, в бокале виски, которое налил Студенту Барон, привёз подарок, преступники много пьют потому, что отмечают, празднуют каждый новый день, радуясь, мог и не прийти, коносьеры-знатоки, под потолком нежился желток пойманного луча хрустальной сталинской люстры, дожидавшейся, когда ее потушат, чтобы белок только что взошедшей полной луны отразится там же, архангел Гавриил когда надо потушил свет и зажег Божьи свечи, Луну и звёзды.

— Я тебе помогу, — сказал он, происходила криминальная революция. Таким ребятам, как Студент, приходилось принимать сложны решения командующими армиями генералов, опытных в бою, их молодость летела в пропасть параллельно аду, Барон так же был доволен умом Студента судя по его репликам, как говорят американцы, действительно «emcee», настоящий «рамсовой», мастер слова, у которого в голове столько идей, умоляющих о своём воплощении, некоторые ручьи из потока коих Барон постарался бы успокоить, а то закончит, как он, Тане в эту ночь приснился сон, Студент грабит с какими-то товарищами банк, спускается вниз со второго этажа, на первом полно малышей, маленьких детей, которые не могут это увидеть, для них слишком высоко, потом увидела, автомат заклинило, стал осматривать магазин, закусило три патрона, он, Барон и она, если что, зальют все Перово кровью. Она встала и зажгла свет, на какой-то момент вместо мужа на их свадебной фотографии, висящей на стене, ей оскалился ящер из японского мультфильма про Годзиллу, в последнее время Костик часто смотрел его, стало не по себе, она легла в постель и, отгоняя от себя многочисленные мысли, вновь погрузилась в крепкий, здоровый сон, Студент настоящий поэт, последняя строка в его стихах, когда пишет, может стать первой, разберётся-перетасует, Барона по-дружески горячо любила, ничего, если у мужчины плохие манеры, главное, чтобы они были.

— Студент что-то давно к нам не заезжал, — повернувшись к полукруглому окну в офисе у Бати, сказал Манерный, из-за того, что тот, о ком он только что вспомнил, не сидел, особо Андрей не переживал, всегда успеется, Люди его уровня никогда не беспокоятся ни о каком «законе», не придавая решающее значение правильности композиции, особенностям рисунка и колориту картины, а обращая внимание на мелкие, якобы ничего не значащие для непосвящённых, незначительные детали, рука художника выдает себя даже в тех случаях, когда он пытается, подражая другому, более знаменитому, каким-либо образом их скрыть, копируя индивидуальный почерк, в манере будущего большого живописца, портретиста Движения во всех криминальных ракурсах, в делах, которые совершал Студент, деяниях чёрным по белому проступало одно, бессознательно повторяющийся из картины в картину электроимпульс «сегодня хороший день, умри или будь убитым», следы воина, после расшифровки свидетельствующие подобно отпечаткам пальцев, что именно он, Кастрюля и Голова были на месте преступления, инстинктивное в подобного рода творчестве Андрей считал наиболее важным, личность романтика-художника достовернее всего выражается на уровне рефлекторном, которым «смотрящими» сознательно уделяется меньше всего внимания, ящер здесь, даже если кто-то был Чаком Норрисом из фильма «Сила одного», кроме Шаха выбить пистолет у Студента из руки было бы невозможно, мала птичка, а когти острые, крепкого телосложения, невысокий, бледный, с широкими скулами и мужественным кавказским лицом, безукоризненно смелым и не без насмешки. Страсти в нем таились, дикие и жгучие, африканские, не было страстишек, над армянами вечно властвует рассудок, пока они хотят, если нет, на всей Земле не найдётся силы остановить, воспрепятствовать их желаниям, тут уж им голова решительно нипочём, Батя удивлялся, как такой Человек, который походя мог перед лекцией кого-то зарезать, с собственного согласия беспрекословно подчинялся — Тане? Сила красоты, которая иногда скрывается и под чёрным покровом ненависти, сегодня таких, как Татьяна, совсем немного, а, может, и вовсе перевелись, деловые женины с мягким, красивыми чертами бледного лица и всегда несколько удивлёнными большими зелёными глазами,  в которых был виден изначальный эйдос, самосущее, заслужить их расположение было все равно, что добыть бриллиант с головы распушившей свой капюшон королевской кобры, изготовившийся для прыжка напротив, опередить не успеть, если принимали, мужчина в таких условиях быстро терял чувство меры, переставая трезво себя оценивать, поэтому Петр Дищук Танечку избегал, черпая свою истинную силу в колдовстве, как и Барон, вся Московская область была колдовская.

Конец шестой главы