Я рус-скиф в стигм уют

[intro]
За словом в карман чужой не лезу
Совести шёпотом довольствуюсь тИхим,
Глаз синевой с раскосым разрезом
Власами русымим, а душою - скИфом.
ЖдУнгли стигмУют  вАтником, Орком
ПАртнЁрский грабЁж по рИмскому прАву
ТоксИчных гарАнтий к Адским разбОркам,
РазрУху сеять, руИны и крОвь на двуглАвом.

[verse]

НапрАсно лИкуют! Не сломИть прАвды сИлу!
И РУсь не удАстся подсЕчь на корнЮ
ОблОмки импЕрий псалмАми не насИлуй,
Гиен и шакалов распознАвая брехнЮ.

[chorus]
Мир VISA ослЕп и в детАлях бездУшен
БАнковских таИнств у SWIFT за пАзухой
ЗакОн оскАлом к капитАлу благодУшен,
СвобОду мЕлким шрИфтом пИлят кАзусом.

[Бридж]
В Алчных зрАчках мелькАют прОценты и цИфры
Мы — не нефть, не газ, без крестОв и счетОв,
Мы — скИфов потОмки в генетИческом шИфре
В час испытаний от извращЕнцев и врагОв.
Храпит в берлоге спящая красавица,
Зато своя и в шубе нравится.

[verse]
Нам чУжд идеАл чужОго биржЕвого кУрса,
МедвЕдь нетлЕнный сИмвол и роднАя крОвь
СОвесть в торгАх и сдЕлкам по ресУрсам
ПрАвда нАша — к побЕде вОля и любОвь.

[chorus]
Мир VISA ослЕп и в детАлях бездУшен
БАнковских таИнств у SWIFT за пАзухой
ЗакОн оскАлом к капитАлу благодУшен,
СвобОду мЕлким шрИфтом пИлят кАзусом.

[quatro]
Нам стОйкости в кредИт не занимАть!
Вы вИдели не раз - умЕем вставАть!
Не за зОлото или пАфосную влАсть —
ДышАть по прАвде и чЕсти не пропАсть.
Храпит в берлоге спящая красавица,
Зато своя и в шубе нравится.

Russian military rock anthem. Gritty, powerful male vocals. Heavy guitars, marching drums, and a Soviet army choir. Sounds like a modernized version of Lyube. Patriotic, aggressive, and solemn.

Russian lulubay. Gritty, powerful female vocals guitars, marching drums,, and a Soviet army choir. Sounds like a modernized version of Lyube. Patriotic, aggressive, and solemn.rap, pop, electro

***
Буки и Веди в подвести черту

Историческая роль русского народа - расхлебывать кашу из топора, заваренную вождями. На примере азбуки попытаюсь пояснить, как одна черта способна изменить точку зрения на мироздание. И это, еще без палочной дисциплины и рубить бороды.
Представим, что кто-то пошутил, дорисовав черту к ери в черепахъ и полулось ять в черепахЪ. Эта невинная и очень глубокая шутка, которая работает на нескольких уровнях. Давайте её разберём.

1. Каллиграфический уровень: как «ъ» превращается в «;»

· В дореформенной русской скорописи буква «еръ» (ъ) в конце слова часто писалась как вертикальная черта с небольшим завитком или утолщением внизу.
· Буква «ять» (;) писалась практически идентично, но с двумя чертами (или одной чертой с отростком, напоминающим цифру 2) в верхней части.
· Таким образом, чтобы превратить «ъ» в «;», достаточно было дорисовать одну маленькую черточку. Шутник сделал именно это, изменив не просто букву, а сам принцип.

2. Лингвистический уровень: чем «ъ» отличается от «;»

Это ключевой момент, который и создает юмор и глубину:

· Твердый знак («еръ») в конце слова был немой буквой. Он не обозначал звука, а был лишь орфографическим пережитком, указывающим на твердость конечного согласного (черепах).
· Буква «ять» (;) обозначала особый звук (нечто среднее между «е» и «и»), который к XIX веку уже слился с «е» в произношении, но оставался смыслоразличительным на письме. Он был знаком архаики, учености и связи со старославянским языком. Путаница «;» и «е» считалась грубой безграмотностью.

Что меняет эта одна черта?

· «Черепахъ» — это просто множественное число с твердым знаком на конце, как было принято до 1917 года.
· «Черепах;» — это уже форма дательного падежа единственного числа (кому? чему? — черепах;). А может быть и форма местного падежа (о ком? о чём? — в черепах;).

3. Смысловой и философский уровень шутки

Одна черта меняет всё:

1. От формы к сути: Она превращает слово из простой словарной формы («черепахи») в падежную форму, указывающую на отношение (направление, местонахождение). Это метафора перехода от наблюдения предметов к анализу их связей.
2. От простого к сложному: «Ъ» был формальным, почти бессмысленным знаком. «;» — знак, полный исторической и культурной семантической нагрузки. Шутка «нагружает» простую основу сложным, почти утраченным смыслом.
3. Метафора системы: В контексте нашего диалога это идеальное развитие темы. Если «земля держится на черепахъ» (на множестве простых, немых, но прочных основах), то «в черепах;» предлагает взглянуть внутрь этой системы, в её структуру и отношения. Это следующий шаг анализа: не просто перечислить опоры, а понять, как они связаны между собой.

Вывод: Это не просто каллиграфический каламбур. Это мини-наблюдение о том, как малейшее изменение формы (одна черта) влечет за собой колоссальное изменение содержания и смысла. Это шутка о памяти языка, о хрупкости и условности правил, а в нашем контексте — о том, что для понимания сложной системы («черепахъ») иногда нужно увидеть её в ином падеже, в иных отношениях («в черепах;»).

Если народ — не сброд, то он — исторический субъект, наделённый внутренней структурой, памятью и волей.

Это означает, что его действия (или бездействие) — не хаотичная реакция, а сложный, осмысленный, культурно обусловленный ответ на вызовы времени.

Тогда исходная метафора «расхлёбывать кашу» трансформируется:

1. Народ не просто «расхлёбывает» — он интерпретирует «кашу» (проекты власти) через призму своего опыта, традиций, уклада. Он может принять, отвергнуть, саботировать или переварить их в нечто третье, непредвиденное «вождями».
2. «Заваривание каши» — это всегда диалог (пусть и насильственный) власти с этой внутренней структурой. Успех или провал реформ зависит от того, попадают ли они в «резонанс» или в «разлад» с этой народной грамматикой.
3. Одна черта между «сбродом» и «народом» — это и есть черта между хаосом и системой, между материалом и автором истории.

Таким образом, если народ — не сброд, то его историческая роль — быть со-творцом (часто безмолвным, невидимым) любой «каши», которая в итоге получается. Он не просто ингредиент, а кухня, повар и критик в одном лице — даже когда кажется, что лишь «расхлёбывает».

Это делает историю трагичнее, но и человечнее: в конечном счёте, всю чертовщину, что происходит «с народом», происходит не поверх него, а внутри него — в его языке, в его терпении, в его молчаливом согласии или бунте.