каберне совиньон и сады культуры

Жизнь наша и жизнь наших —
одиночество травм наших
и наши неврозы.
Сии суть люди.
Люди сии.

А мы?
аристократы а-ля французский
оргический салон.
С каких пор?

Просто нет сил.
И денег, и энтузиазма, провинциальной смелости.
Чтобы окультурить, осознать и простить — гной жизни.
Работа сыта.
А секс голоден.

О, он!
Из Калифорнии
    пьёт каберне совиньон.
Мы глотаем венозную кровь.
Жизнь не доходит до сердца и потому
                даже мы не умрём.
Просто.
Ждём.

Ждём.

Ждём.

Ждём.
Пока  они едят мерзенький тортик, приторную мечту — модную чепуху своего времени.
Мы ждём, не чувствуя простоя.
Покой и прозаизм.
Нет боли.

О, они.
Состряпали
тряпки себе
нищие роскошники!
И стыд
сквозит сквозь рваный смех и радости.
Бедны. И мы — бедны.
Когда бы мир в аршин был,
я бы ушёл.

Верните же!
барочное колье на груди дурнушки,
жестокость аристо,
трескучий салон.

Нет. Утром слышал,
как сказали мне:
"идиллия ваша
 оплачена молчанием!"
Вечер. И тем, кто молчит
говорил: вы труп,
от вашего достоинства
оставшийся.
Ироничное сознание!

Равенство, которого ради
сожгли последние сады мы.
Сдохни! умри,
умри!
Вернитесь, господа, вернитесь, рабы!
  Ещё бы вы куда-то уходили.
Рабство вышло из моды,
забыли!
и унизили наш
колониальный шик.
Дырка от бублика всё вкусней.
Ещё при Мольере — буржуй был!
А при Гомере рабы.
   Зато щас мы равны.

Господи, вы любите людей?
Бесчеловечные.
Бессердечные.
Немцы.
Эйдос.
Воля.
Вера.
Пессимизм.
Бытие ненавистно, сладка нам
смерть,
а не жизнь.

Смерть,
и мы стали
свободны.

Гильом,
       Гийом
            неразличимы.
Опухли веки, рак, нет сил.
Гештальт давил и врос.
                Убил.
Иероглиф,
       смазанный,
                закрыт,
и мы —
наконец-то свободны!
господи милостивый!
наконец-то свободны!
наконец-то свободны!
господи милостивый!
наконец-то свободны!
наконец-то свободны!
Свободны. Мы. Свободны.
Мы?