Она не пела

Она не пела. У нее не было гортани.
Только надрез, шрам, похожий на молчание.
Она ходила по острой гальке прибрежного порта
и каждый шаг был тихим вскриком культуры.

Он любил ее тишину. Ему казалось – это глубина.
Он не слышал как внутри у нее ломаются скрипки надежды,
как пульсирует в такт прибоя немое «люблю»,
превращаясь в пену.

А она смотрела на его мир: плоский, с углами.
Где стулья не плывут, а стоят. Где ножницы лежат
на столе с уверенностью приговора.
Где любовь – это слово, а не жертва.

Однажды утром она обнаружила,
что соль высохла на щеках в узор
похожий на карту забытых морей.
И поняла, что стать своей – значит раствориться.

Она не стала пеной. Она стала идеей.
Той, что щемит в груди при виде заката над строгим портом.
Той, о которой он будет рассказывать внукам,
заплетая им косы из тины и тумана.

Ведь в конце концов, неважно, кого ты любил –
русалку, принцессу или свое представление о волне.
Важно, что ты теперь навсегда немного хромаешь,
словно идешь по дну, даже стоя на суше.