Глава 4

« — А разве здесь не пьют чай? — спросил я его, но никто не удостоил меня ответом.» Ф. М. Достоевский

Самый сильный страх не внешний, а внутренний, тот, который гнездится у каждого в середине затылка, заняв, если ему дать, все тело, говоря, я здесь, а потом все внешнее пространство, Америка страшная страна, прочитайте книгу дзен-буддийского писателя Селинджера «Над пропастью во лжи», многое поймёте! Русский сообщил итальянцу несколько интересных вещей о казино, его номинальный хозяин Петр Дищук убит, остальное записано на его американскую Мэри, которая никто, если устранить ее, будет бесхозным, надо бы заняться, в том, что с Козанострой в Америке, всеми пятью семьями произошло то, что произошло, включая и его нахождение в СИЗО, — никаких часов и радио, сэр, превратите приёмник в передатчик, синхронизирует побег, и футбольных мячей, перекинете сообщникам через стену, а в них записку… — винил только донов, в отличие от своих коллег на старом континенте, запретили трогать политиков, членов семей своих обычных солдат и посвящённых, если только кто-то из них не был непосредственно замешан, ввели ещё целый ряд ограничений, так хотел Траст, в первую очередь семья Медичи во главе с Августом, на Сицилии убивали судей и прокуроров, не то, что жён и детей, домашних животных, коров, лошадей, кошек, собак, всех, все живое, «люди чести», рано или поздно Козаностра исчезнет, сделавшись слишком мягкой и поверхностной, американской, а не сицилийской, применимой ко всем ситуациям и потому всеохватывающей, всескрывающей, старообрядческой и правильной, всецелоустановленной, ортодоксальной, традиционной, искать убийц Боксера он не хотел, найдут, и что, кто-нибудь вмешается, запретит разобраться с ними, как положено, ты если умер, то спи спокойно, Роберто, может быть, уехал в Европу и сейчас ходит в Риме по старинным музеям, скупая за миллионы по дешевке предметы старинны, не его дело, а вот предприятие можно будет попробовать отнять, русские, очевидно, не вернутся, иначе бы не уехали, что-то произошло, сам Узбек хотя и вызывал у него тёплую симпатию, в кандалах не переобулся, работать с ним было бы нелегко, не христианин, больший интерес вызывал таинственный наемный киллер, армянин по национальности, которого Узбек называл Сержант, и ещё этот кавказец, Caucasian, грузин по кличке Разбойник, имя забыл, Бача говорил, перетянуть на свою строну, а там видно, кроме этого, Узбек сюда больше никак не попадёт, навсегда запрет на въезд в страну, зачем думать о том, чего не произойдёт, зря терять время, которое все, что у нас есть, не возможно, чтобы снег с горных вершин таял не вниз, а вверх, с каждой секундой мы безжалостно приближаемся к своей смерти. интересно, пришлёт ему из России весточку Узбек или нет, как обещал? Вернуться назад и пойти трудиться в собственно «мафию» итальянец не хотел, его бы, наверное и не взяли, другая организация, отношения плохие, ваша Козаностра слишком либеральна и демократична, вы левые, мы тоже такими были очень давно, какая история у Италии и у Америки, где был великий Рим, правыми становятся, когда разочаровываются в левом, рано или поздно вы все поймёте, если бы не сухой закон, хер бы разбогатели, а могли и убить, зарезать, пригласив на ужин в саду, через стекло виден двор с подстриженной сочно-зеленой травой с пальмами, кирпичной стеной и ярчайшим голубым куском неба, там же похоронить, запятнали нашу честь мафиози «новой формации», регенты и отступники от законов отцов, а все ваши так называемые успехи иллюзорны, только говорите про индивидуальную безличность, Семья выше собственной семьи, но не делаете, что касается ваших 13-ты семей, пусть вернутся, поглядим ещё, кто кого причешет! А теперь идите отсюда, порто неро, приносящие несчастье предатели, чернышевские.

Итальянец подобрал с подоконника старый журнал, пожелтевший от времени, стал читать, в камере лежала целая подшивка, по-английски читал свободно, иногда, когда все улягутся, пойдёт в свою комнату на второй этаж, до утра смотрит «Библию» от корки до корки, пока не рассветет. Первая страница обложки была оторвана, вторую занимала реклама, на третьей была история про какого-то  китайца, доктор Ван, итальянец начал.

«Доктор Ван почти пришел. Деревушка была живописнейшей, синей, если всмотреться сиреневой из-за многочисленных бурно разросшихся здесь кустов сирени, преимущественно дикой, целых зарослей, некоторые были выше бамбука, покрывающего горы отсюда до провинции Сычуань, почти фиолетовой, как название знаменитой английской рок-группы, это из-за бамбука, тут растёт особый фиолетовый бамбук с чёрными пятнами, бамбук-тигр, раскинувший свои тигровые лапы бурно и повсюду. А восходы, спросите вы, зелёные, как надо, красные закаты, потому и называются Красные горы по канонам Шень-Цзуна, ради этого стоило карабкаться столько времени, что там карабкаться, кто-то давно проложил каменные ступени, широко шагать, поднимая ноги, первый шаг здесь, в отрой там, не порви штаны. Хорошо, что он рано вышел из дому, сначала до полицейского комиссариата, что в облезлом жёлтом, доставшемся от французов колониальном здании, для разрешения на въезд, дебилы из Шанхая, потом на автобус, сейчас все коммерческие, поговаривают, линию откупили корейцы, сейчас многое откупили корейцы, а потом, как положено, час сорок по узкой тряской дороге к Красным горам.» «Кто это все писал, — подумал он, — автор?» «На конечной пришлось выйти, оставив слева самый главный ориентир, не переходя, Институт военных переводчиков, оазис знаний и дисциплины в бурлящей и клокочущей деревне, сразу видно, к сожалению, возможность обучаться в нем издавна была привилегией детей из богатых семей, в основном, полковников или генералов, сделавших в наше время состояние на контрабанде, направо знаменитая на всю округу «лапшевня», двести видов лапши, Ван решил поесть, заодно немного передохнуть, идёшь в горы, «заправь живот». «Странно, какой-то русский! Набоков что ли?» «Качеством еды и цены доктор остался полностью доволен, выходит, не зря мучился, в городе теперь такой лапши нет, тесто широкое, толстое, ремнями, как пояс древних воинов в годы Ин-Цзун, сильно и ровно, оббитая об стол, перед этим мощно растянутая головой двумя руками, а потом брошенная в крутой кипяток, точно  дошедшая на пару, на совесть приправленная красным перцем, щедро политая тёмным кунжутным маслом, правильно сдобренная белым уксусом, осталось перемешать, снизу начинка мясо с морковью, сверху желтый имбирь, чисто местная, такую не встретишь от этих мест за сто тысяч ли, осторожно перемешаешь палочками, чтобы мясо смешалось с макаронами, вдохнёшь, и дух вон из тела минут на двадцать, двадцать пять, рядом пиала с мутным пахучим отваром из теста, прикуёт взгляд, не оторвёшься, запивать отдельно, лить отвар в круглую керамическую чашку с лапшой ни-ни, за такое рубили головы.капнешь туда пару-тройку булек соевого уксуса, палочками подцепишь, голову наклонишь, провернешь два раза, или три, намотаешь длинные мучные кишки с их содержимым на палочки, горячую массу, обжигающую рот, сколько сможешь, втянешь внутрь, и  питайся.» «Скоро ужин, — подумал итальянец, — придёт конвой, надо брюки надеть, поведут в столовую». Главный в нью-йоркском изоляторе MDC был — итальянец, отношения итальянца с ним не сложились, мнителен до сумасшествия, он всегда с ненавистью глядел на мафию, зная, между стенами в «хатах» у них всех спрятаны ножи, чуть не спрашивая, скоро ли вас всех осудят и вы отсюда уберетесь, властью же этот «сильвестр столовой» обладал огромной, свободный выход в город, остался при хозвзоде, полный срок отбывания наказания 28 лет, не того убил, косая сажень в плечах, «мегакозел» не боялся никого, хитрый и коварный.

«Имбирь в нос ударит, уксус прошибёт до центра стопы, соя соленая продерет капитально до центра ладоней, перец все нутро и годы сожжёт от паха до макушки, выест, и ты снова человек, скинул лет двадцать, тридцать, поешь, отдохнёшь и продолжаешь делать из себя человека, выдавливая гопника и раба, по утрам изнуряя тело великими упражнениями, вечерами читая древние книги, строя души, настоящему ученому-конфуцианцу надо прочитать всех, кто старше него,  современников по выбору, младше необязательно, и понять великую тройственность Земля, Небо, Человек, триаду, понимая, не зря живёшь, и умрёшь не зря, и не бояться, всегда и везде будучи готовым к «белым одеждам». За соседним столом, уже очищенном от грязной посуды, видимо, в ожидании сдачи от официанта, уставившись на него, сидела девочка с черными волосами, деревенская, постриженная под каре, она молчала, смотрела на него своими большими чёрными круглыми глазами размером в один «чи» прямо на него, улыбалась и молчала, молчала, Ван подумал, может быть, и нету у него никакой жены, сон, и не было, а есть только Красные горы на самом юге его родного городка, бирюзовое, как тибетский лазурит это небо, янтарное солнце, прозрачная каноническая лапша и она белозубая, чернобровая, гибкая, тонкая в талии незнакомая девчонка, которая, наверное, смеётся так звонко, звонко , словно фея в горах, любит музыку, может, и сама играет на «цине» или каком другом струнном инстументе, извлекая из него тонкими руками освобождённой ноте невербальные истины Вселенной.» «Романтично!» Итальянец пытался наладить с заведующим центральным пищеблоком СИЗО рабочие отношения, заговорил с ним о своей родине Сицилии, откуда он, — разве имеет значение  для пацана? нет, — о текущих новостях,  завхоз отмалчивался, злобно улыбаясь, что вы мне тут сделаете, сунете голову в микроволновку, оказалось, что он не только не знал самых обыкновенных, всем известных городских новостей об Италии, бешено популярных в штате Нью-Йорк, но даже ими не интересовался, не зная языка, родился в Америке, потом итальянец заговорил с ним о «Нашем деле», cosa nostra, о своём крае, который ему прям тут, об общих потребностях мафии, слушал его молча. «Ван допил отвар, сразу протрезвел, не отвлекайся, все у тебя есть, хороший дом и красивая, экстравагантная жена, престижная работа и этот странный вызов, сказали, живая язва, не свежая, или как-там-ещё, а живая, литературно употребив три профессиональных иероглифа, хорошо, поедем, посмотрим, вернее, поглядим.» Начальник питания главного острога острова Манхеттен до того странно смотрел ему в глаза, стало ясно, ему совестно за их разговор, итальянец  раздразнил его новыми книгами и журналами, которые пришли ему в передаче, они были у него в руках, только с вахты, он предложил их ему еще не разрезанные, шеф бросил на них жадный взгляд, но тотчас же переменил намерение, отклонил предложение страстно и категорично, отзываясь недосугом.

— Мне некогда! — Рекетир простился с ним и, выйдя из столовой, почувствовал, с его сердца спала несносная тяжесть, было стыдно и показалось чрезвычайно глупым приставать к человеку, который именно поставляет своей главной задачей как можно подальше спрятаться от всего света в изоляторе хоть навечно, Бог ему судья, пользу приносил. (Но дело было сделано, мафия пришла к нему, итальянец его нашёл, возможно, потом его убьют.) Больше к нему итальянец не ходил, заказывал в камеру еду из ресторанов, незачем, книг у него он почти совсем не заметил, и, стало быть, несправедливо говорил ему, надо много читать. «Странный рассказ, — подумал он, — живая язва, — посмотрел примечания, Шэнь-цзун, император, годы правления 1068-1086, Ин-Цзун тоже, 1064-1068, «ли» и «чи» меры длины, равные 576 м и 0.32 м, «цин» традиционный китайский инструмент, наподобие итальянских гуслей, хорошо играть на которых трудно, шесть, «традиционная вывеска харчевни в отдалённых горных деревнях», ещё не дочитал.»

Итальянец нашёл: «…И — тишина. А впереди деревня чин чином, постоялый двор, кухня,  тоже делают лапшу, гречневую, не мягкую, а весьма твёрдую, проглотить можно только с со специальным зелёным соусом из хрена, заправлять белой бараниной, маленький магазин «1000 мелочей» в покосившейся каменной избе, сакле, а в нем даже «Marlboro»! Отсюда были видны шест с метлой под абрикосовыми деревьями (Прим.6), стоящий у входа большой медный котёл, где на разложенном из тех по же сухих и толстых абрикосовых веток на небольшом костре, на медленном пламени томилось жаркое из свежего собачьего мяса.» «В Китае едят собак? Не слышал…» Местами описание прерывалось какой-то другою повестью, странными  воспоминаниями, набросанными неровно, судорожно, как будто по принуждению, итальянец несколько раз перечитал отрывки и почти убедился, что они написаны в сумасшествии разными людьми.

«…Она говорила, как любила своего испанца Армандо, приглашал ее в Испанию, била бутылки шампанского о капот его «вольво», ему нравилась экзотика… Она сидела между мной и Колей худенькая, стройная и очень «секси», чёрное каре, падающее на такие же черные глаза, маленький размер ноги,  Москве среди девушек это ценно. — В Москве! — Вообще, она была знакомой Коли-с-косичкой, я выступал просто, как водитель, верный и невозмутимый друг и охранник, согласился сесть за руль, поехать, привезти её к нему откуда-то из Печатников на Маковку  в центр города, пока вез, они целовались на заднем сиденье. Я всю дорогу делал в зеркало заднего вида невозмутимые, стальные глаза и не обижался, не пользуюсь народной любовью, вот к себе и не зовут, Испанка, так я назвал её, была красива, в такие моменты бытие наделяется особой мистической силой, не заезды говорят тебе расклад твоей судьбы, а ты им, кодируя на много лет своё будущее, раздавая звездную колоду, отменяя таким образом всю теорию достоверности.  — …Просто потянула вниз за передний край и порвала, — перестав целоваться, объясняла Испанка моему другу. — А ткань там ого-го, такую и ножницами не разрежешь! — После этого виновато улыбнулась мне одними глазами в зеркало, случайно, тут же ушла в сладкую даль следующего поцелуя, я словно пропустил апперкот. — А вы современная девушка? — спросил я её. — Да, — сказала она просто, на секунду отпуская влажные губы друга. — Настолько, что не боюсь двух мужчин! — Это был сигнал, говорят, настоящий писатель, учит себя сам, американский Достоевский Фолкнер, например, творил в перерывах между работой на почте, отрицая, что читал «Улисса» Джеймса Джойса, куда мне, позиционируя себя неграмотным сыном фермера из глубинки, ваши ожидания завышены. Так же и бандит, постоянная учеба! — (Это правда.) — По ее тону я понял, это не блеф, глаза ее горели.» Итальянец перелистнул. «Мы с товарищем, потом он предал меня, тут же в машине ее раздели, оставив для антуража только сережки в ушах и, на теле, цепочку, золотой крест, друг снял верх, а я низ и туфельки, почему-то много грехов делается именно в присутствии Христа, символично, и бережно, как источник счастья, положили на сиденье. Место выбрали хорошее, улица Медведева  в центре Москвы, почти рядом со знаменитым кгбэшным домом у «Пушки», там, где на первом этаже «Сберкасса». Рассказывают сдавали его высшим чинам уже готовым, со всей внутренней отделкой, одна из их жен заупрямилась, пришлось ХОЗУ КГБ менять всю сантехнику. — Сокращения и названия ничего не говорили итальянцу. — И начали пользовать ее вдвоем, товарищ быстро кончил, с каким-то вздохом завершив свои короткие, но бурные труды, я же все качал, качал, качал, никак не мог завершить, как в том анекдоте, судья постановил подсудимой наказание поставить ей подряд 200 палок, напряжение, второй (раз) в розыске, в любом отделении на меня «сторожевик», компьютеров еще не было, в сводках моя фамилия, если чуть-чуть что пойдет не так, тут же в браслеты и на Петровку, а там к майору Розову, не хотелось даже думать об этом! Даже думать не хотелось: что там может быть со мной, не хочется и сейчас, фильм «Полночный экспресс» про турецкую тюрьму режиссера Алана Паркера показался бы раем. Она выбралась из-под нас и сказала:  — Как мне не везет! Мужчин двое, оргазма нет! — Но ты ж...своего испанца тут предала! — взвился  друг. — Какой тебе оргазм, ты преступница?! — Иногда мог. Через пару лет сделает так, меня чудом не убьют, спасет путч. Хотя потом скажет, не хотел моей крови. Как это понимать? Делают, потом думают? Потом говорят… — А если вы мне ее скажете, что у меня прекрасные глаза, я вообще заплачу! —Ну плачь, чего ты, женщины всегда плачут. Как все кончилось? Разочаровали мы ее, а она нас, я уехал, сказал: — Да, мадам, жалко, что так, конечно, но вы не переживайте, еще кончите! Извините, мне пора по делам. — Она так посмотрела на меня с состраданием, ничего ты не понимаешь, есть секс, а есть любовь, а есть работа. Проститутки не кончают.» «Про любовь, — заключил итальянец, посмотрел оглавление на последней странице журнала, «Проститутки не кончают», имя автора стерлось. — А ведь я читаю больше, чем средний американец, — подумал он.»

Некоторые американцы Сицилию презирали, в чем были неправы не только с американской, со многих других точек зрения, в Италии вообще, в Палермо, Милане, на Капри можно истинно блаженствовать, климат превосходный, много замечательно богатых и хлебосольных купцов людей, женщины цветут розами и нравственны до последней крайности, выходя на улицу в сопровождении компаньонки, южанке одной нельзя встречаться с мужчинами, дичь летает по улицам и сама натыкается на охотника, рыба в море, итальянского вина «кьянти» выпивается неестественно много, сухая копченая колбаса, подаваемая к ней, поистине удивительная, и пшеничный хлеб, урожай там бывает в иных местах сампятнадцать, земля благословенная, уметь ею пользоваться, итальянцы умеют, соседи испанцы и французы нет, вторые скатываются в дешевый романтизм, первые тупые, необразованные мачо, именно Италия была центром всего средневекового мира, Рим, Колизей, после падения Афин приняла культурную эстафету, сапог-полуостров неотразим! Сам представитель мафии Нью-Йорка одет был всегда весьма чисто, по-европейски, даже в тюрьме носил костюм и галстук, меняя каждый день белую рубашку, каких имел сотни и даже тысячи, если с ним заговаривали, смотрел чрезвычайно пристально и внимательно, со строгой вежливостью выслушивая каждое ваше слово, вдумываясь, вдруг вашим вопросом вы хотите выпытать у него какую-нибудь важную тайну о Козаностре, отвечал ясно и коротко, всегда отвечал, не знаю, взвешивая каждое слово, и не знал, говорящим с ним вдруг становилось неловко, и они сами радовались окончанию этого разговора.

— Что такое омерта? — Клятва в мафии о молчании.

— Не знаю!

— Не поможете устроить к вам сына на работу? Как арестантку арестант!

— Никакой мафии нет, выдумки журналистов, сижу за хищения. — Экономический преступник. Сами итальянские бандиты объясняли, по своей и их жизни он всегда шел безукоризненно и нравственно, не иначе, и на воле был нелюдим, в изоляторе от кого-то прячется, мог бы выйти, — больница и СИЗО два места, где можно долго скрываться, — чрезвычайно учен, много читает, говорит весьма мало, с ним довольно трудно разговориться и по-итальянски. Когда Узбека подняли к нему в «бандитский номер», находящийся в коридоре, где томились в ожидании суда одни гангстеры, в нем было что-то загадочное, просчитать русского для не было возможности ни малейшей, на его вопросы о России и Америке Бача всегда отвечал с таким видом, как будто считал своею первейшей обязанностью просвещать всех американцев, но после его ответов итальянец как-то тяготился дольше его расспрашивать, на лице Узбека после таких разговоров всегда виднелось какое-то утомление и страдание, только об Афганистане и своём командире он мог говорить вечно… Итальянец улыбнулся, сокамерник исчез, ушёл, буквы тут, живой пример того, как жизнь бывает вынуждена подражать тому самому искусству, которое осуждает, автора или авторов он отчасти пожалел, проза вещь священная, от рождения не даётся, нажав кнопку, попросил отвести его на ужин, потом пойдёт по городу прогуляется часов до двух ночи, заплатил, в три отбой, в одиннадцать подъём, обычный режим.

Конец четвёртой главы