Глава 3

Чай пить — не дрова рубить, мир освещается солнцем, а Человек знанием блатных законов, автор давно изъят из Движения, сидит целый день, застывший в своих собственных травмах, вспоминая прошлое: «Олимпийский огонь на нашей земле, а в роли обиженных в то время на зонах — маленькие дети!» Во время долгой отсидки, ограниченности в пространстве исчезает бремя стремления к абсолютной оригинальности, прекращаешь попытки создать что-то из ничего и начинаешь поощрять чужое влияние вместо того, чтобы избегать его, так приходят к ВорАм, все, что ими должно быть сказано, давно было, но поскольку кто-то их слушал, но не услышал, могут нам сказать еще раз без перехлестов, но энергично; то, что мы любим, творит нас и придает нам форму, мы то, что мы решились впустить в нашу жизнь, генеалогическое дерево есть у всех ВорОв, линия передачи, есть оно и у их идей, правильные арестанты, стремяги занимаются отбором Людей, чтобы одушевить тот мир, который вокруг себя создали, дорога в тюрьму начинается не в тюрьме. Быть ВорОм как самоубийство, совершить его сложно, не отхлестать себя прилюдно по щекам за пару-тройку опрометчиво высказанных при всех тех же идей, а действительно лишить себя жизни, надо постараться, впрочем, у некоторых получается само, если Вор в законе любит наслаждаться жизнью в режиме охранник на входе, охранник на выходе, обходите стороной, ВорЫ пытались разными «понятиями» остановить волну перестройки, которая вымывала из России все Человеческое. Почему Движение называлось Движением, в нем все все время что-то делали, куда-то бежали, хотели кого-то убить, пытались куда-то сбежать, поехать очень активно, много куда-то ходили и бегали, на  самом деле — на самом деле! — стояли на месте, в лучшем случае бегая по кругу, не отвечая за свои поступки, предоставляя все чёрной руке судьбы, что обязательно влекло к преждевременной смерти его героев, Движение — это смерть, любой его герой рано или поздно становился мертвым. Смерть высокая особа, и если она заранее оповещает о своем прибытии, ее следует принимать со всевозможными изъявлениями почета, это относится и к тем, кто с ней на короткой ноге, по кодексу этикета снайперов безмолвие и неподвижность в засаде в снайперской лежанке знаменуют к ней глубокое почтение.

Киллер взглянул на свое шаткое подножие, затем обратил взор на бурлящую речку, бешено несущуюся под его ногами, видимо, один из притоков Пянджа, он заметил пляшущее в воде бревно и проводил его взглядом вниз по течению, закрыл глаза, стараясь сосредоточить свои  мысли на прицеле, до сих пор водичка, тронутая золотом раннего солнышка, туманчик, застилавший берега, ниже по течению маленький кишлачок, рота солдат, плывущее бревно отвлекали его,  ощутил новую помеху. Какой-то звук, назойливый и непонятный, перебивал его мысли,  резкое, отчетливое металлическое постукивание, словно удары молота по наковальне, в нем была некоторая звонкость, он прислушивался, пытаясь определить, что это за звук, откуда исходит, бесконечно далекий и безнадёжно близкий, удары  раздавались через правильные промежутки, но медленно, ждал нового с нетерпением, почему, сам не понимая. Постепенно промежутки между ударами удлинялись, паузы становились все мучительнее, чем реже раздавались звуки, тем большую силу и отчетливость они приобретали, словно ножом, режа ухо, он едва удерживался от выстрела из подствольного гранатомета в ту сторону, АКМ лежал рядом, что он слышал, была рубка голов по законам шариата, сегодня пойманным наркоторговцам рубили головы, посмотрел вниз и снова увидел воду под ногами. «Отрубили бы только руки, — подумал он, — или в крайнем случае надели бы им петлю или утопили, бросили в воду, тоже мне правительственные войска,» — ему самому захотелось глубоко нырнуть туда, где даже пули не достанут, он бы доплыл до берега, скрылся в лесу и пробрался в Пакистан, какой он, ужасно интересно! Уже Индия… Когда эти мысли, которые здесь приходится излагать словами, сложились в сознании обреченного на стрельбу на поражение без предупреждения в других людей, точнее, врагов, молнией сверкнули в его мозгу, Узбек сделал ему знак, Сержант отвалился в сторону, жидкая саксауловая роща, где была засада, росла у поворота узкой горной дороги, до этого места неуклонно поднимавшейся в гору, устремлявшейся на юг, здесь она круто сворачивала на запад, огибая вершину, метров через сто опять на юг вниз через долину, там, где дорога делала второй поворот, над ней нависала большая плоская скала, слегка выдававшаяся на север и обращенная к низине, более прозрачная, похожая на хрустальную или из кварца, откуда начинала свой подъем сама дорога, скала накрывала собой высокий утес, брошенный с его вершины камень упал бы прямо вниз на верхушки других камней, пролетев расстояние в тысячу с лишним метров, Шах с Бирей лежали на другом уступе этого самого утеса, их взору представлялся не только короткий отрезок дороги и нависавшая над ней скала, но и весь кишлак, по всей вероятности, от такого вида у многих сразу закружилась бы голова. Вдали за этой долиной громоздился целый ряд гигантских утесов, больших, подобных тому, с которого нам открылся вид на эту величественную картину и по которому дорога взбегала вверх к самой вершине, отсюда с наблюдательного пункта на ней казалось, что долина замкнута со всех сторон, и на ум невольно приходила мысль, каким образом дорога, нашедшая себе выход из долины, ранее нашла в нее вход, откуда течет и куда убегает дерзкая горная река, разрезавшая надвое лежавшую далеко внизу горную  долину и осмелившаяся противопоставить вековому покою седых афганских гор своё вольное движение, как бы красива ни была какая-нибудь местность, кандидаты кисельных наук моджахеды все равно рано или поздно превратят ее в театр военных действий, на дне этой военной мышеловки, где полсотни правительственных солдат, охраняющих выходы, могли бы взять измором и принудить к сдаче целую армию, скрывались пятьсот боевиков пехоты талибов, пятьсот, был приказ работать по всем повстанцам, российские танки маршем шли целые сутки без остановки сюда от границы от Термеза и теперь расположились на отдых, как только стемнеет, начнём, они выступят, поднимутся на кручу, туда, где сейчас караулил Шах, и, спустившись по другому склону горы, обрушатся на лагерь врага в боевом порядке, снайпера перед этим снимут часовых, Киллер толкнул Бирю.

— Они рассчитывают напасть неожиданно с тыла, куда дорога, в случае неудачи окажутся в чрезвычайно трудном положении, если благодаря какой-нибудь случайности или нашей бдительности их передвижение будет обнаружено, на удачу им рассчитывать не придётся, набери по возможности танкистов, — морпех аккуратно снял крышку рации.

— 555… — Своей честностью, преданностью делу и отвагой питерец быстро заслужил признание товарищей и полкового начальства, и именно благодаря этим качествам и некоторому знанию боевого дзюдо, мастер спорта, ему и было дано опасное поручение бытЬ наводчиком у Сержанта, Узбеку охранять, снайперская «тройка». Кто скажет, злым или добрым был Узбек, в глубокой тиши и истоме жаркого полудня какой-то невидимый мусульманский джинн, посланник судьбы неслышно коснулся своим перстом очей его сознания, прошептал ему на ухо таинственные слова, неведомые людям и прежде ими неслыханные, береги Шаха, полтора года он инстинктивно сжимал в правой руке винтовку, послушно.

— Посмотри! — В первый момент Узбек испытал только наслаждение, такое чувство доставляет человеку созерцание картины редкой красоты, на самом краю плоской скалы, как принято говорить на Востоке, раскинувшейся в десять направлений, лежавшей на колоссальном пьедестале древнего утеса, неподвижно застыла величественная статуя всадника командира моджахедов в чёрном тюрбане, четко вырисовывавшаяся на фоне пустого неба, с широкими плечами и тонкой талией, всадник сидел на вороном коне с военной выправкой, в его фигуре чувствовалось вынужденное спокойствие посланника исламского бога, вершителя жизни и смерти. Но не только он.

— Давай! — Киллер показал рукой, Узбек снял чехол со своего прицела, закрыл левый глаз, приник к стеклу, автоматически выцеливая. — Покажи нормальную СТП.

— Быстееееейййй, — прошипел морпех, — сейчас уйдёт, вбок не сваливай… — Чёрный тюрбан всадника как нельзя лучше гармонировал с бескрайним пространством бесчисленных афганских горных цепей, на топографической военной карте коричнево-синих, блеск металлических частей его оружия, старинной длинноствольной афганской пищали и сабли, и медных блях на попоне с цитатами из «Корана» смягчался падающими солнечными лучами, масть арабского скакуна была спокойного, но яркого тона, светло-пегая, пищаль лежала спереди на луке седла, казавшаяся отсюда через оптический прицел удивительно короткой, всадник придерживал ее правой рукой, левую, в которой он держал поводья, не было видно, сабля сбоку в точеных ножнах.

— Ещё бы взял лук и стрелы, — улыбнулся Шах, — готов?.. — Лошадь стояла в профиль, ее силуэт отчетливо выделялся на фоне неба, морда вытянута по направлению к большим утесам, главный среди пятисот боевиков повернул голову в сторону так, что хорошо стала видна его длинная вахаббитская борода и висок, смотрел вниз в долину, снизу вырисовывавшаяся на фоне неба фигура всадника казалась бы громадной, а сознание, что ее присутствие означает близость грозного врага, делало бы ее в глазах русских солдат чем-то героическим и внушительным, поэтому снайпера всегда сверху, отсюда любой букашка, которую можно взять и раздавить одним движением курка, была бы хороша подставка под «плётку», «ноги».

— Выставился? Заходи на 1200… Огонь! — Сначала всадник покачнулся, потом раздался шлепок, лошадь взяла в сторону.

— Попал, — довольно сказал морпех. — Болт. — Он достал из кармана порезанную в размер для чистки хлопчатобумажную тряпку, войлочный цилиндр для чистки канала ствола не взял.

— По лошади не могу, — Шах махнул рукой, понял, Биря внезапно дико заулюлюкал во весь голос и дал в небо из ракетницы так, что осветило все, труп князя моджахедов, вскинувшуюся на дыбы и пытающуюся скинуть его породистая лошадь, слетевший с головы поражённой цели тюрбан с какой-то блестящей драгоценностью наверху, бегущие к ним из ущелья серые тени и реактивный залп пушки советского танка, танки это пушки, начался бой.

— Ничего, — проворчал Киллер, — а то, как ты в прошлый раз салат «оливье» по коробкам из-под чая разложил, картоном потом вонял, думал, и в этот раз что-нибудь такое, куда попал, видел?

— В шею, — тихо сказал Узбек, — навылет с полочки. — Кто убил командира «духов», никто никогда так и не узнал, внутренняя кухня снайперов заколоченное окно даже если надо напомнить кому-то  о своём славном прошлом, Шах посмотрел Узбеку прямо в лицо, в глаза, в его храброе, отзывчивое сердце, разум незамутнен, пацаны не могли надеяться взять врага в плен, а напугать его означало дать возможность вернуться в свой лагерь со своей роковой властью, всех правительственных солдат зарезать, ясно, вариант один, застрелить без малейшего промедления из засады, не размышляя, не обращаясь мысленно ни к Богу, ни к Аллаху, ни к кому-то третьему типа Пригожина, сразу уничтожить! Жестокость, нет, необходимость.

— Будем отходить! — Киллер повернул голову, посмотрел вниз, на дно воздушной пропасти, казалось, с поверхности моря он глядел в глубину Марианской впадины, упорно всматриваясь в бездну, и отпрянул, сразу же увидев цепочку других таких же чёрных всадников, извиваясь, она ползла по зеленому лугу, лица у командиров были замотаны чём-то чёрным, виднелись только глаза, идиоты, ни один русский комдив не позволил бы своим офицерам вскочить на лошадей на открытом месте, за которым можно было наблюдать, по крайней мере, с десяти горных вершин и скакать навстречу тысячепроцентой гибели кому-то на подмогу, Шах отвел взгляд от долины и устремил его в небо, чтоб глаза отдохнули, потом снова посмотрел на них сквозь прицел своей СВД, начал считать.

— …восемь… — Что бы ни случилось, они должны исполнить то, что считают своим долгом, полностью владел собой, зубы крепко сжаты, спокоен на вид, как спящий тигр, никакой дрожи, задержанное на мгновение, пока брал прицел, дыхание было ровным, пульс неучащенным, себя уже победил, Узбек его понял, Всевышний любит сильных. — …по команде кабанчиков! — Сбоку утес казался совершенно отвесным, его верхняя часть отчетливо выделялась на фоне голубого неба, которое приблизительно на половине уступало место далекому горному кряжу, соперничающему с ним своей голубизной-силой, далее Пакистан, ближе к земле утес исчезал в жаркой пыли, задрав голову, всадники смотрели вверх на недосягаемое, предугадывая за ним потрясающую картину, воины ислама на лошадях бьются с бронированными танками и побеждают, скорее на подмогу, война даёт отличится всем, такой случай, по воздуху верхом на коне в долину спуститься может лишь настоящий воин, дураки-храбрецы сидели очень прямо, по-кавалерийски проглотив аршин, плечи назад, грудь навыкат, крепко держась в седле и натянув украшенные серебряными колокольчиками поводья, словно сдерживая своих чересчур норовистых коней, каждый султан, некоторые под опиумом, руки в длинных перчатках-крагах скрыты облаком взметнувшейся конской гривы, чёрной, белой, рыжей, потом поскакали, полетели, вытянувшись в струну бешеным галопом по горной дороге, на глазах у Узбека, первая лошадь вдруг изменила положение и выбросила вперед все четыре ноги, как скакун, взявший барьер, потом вместе со всадником упала в пропасть, произошло в воздухе.

— Первый есть, — сказал Биря. — Чикамога! — Старый питерский сленг.

— Мясник, — глазами показал Узбеку Шах, с ужасом и изумлением моджахеды посмотрели на исчезнувший призрак своего товарища, всадника в небе, подлетел метров на сто вниз летописцем своего собственно апокалипсиса, они остановились, были потрясены и взволнованы врезанной по ним внезапной стрельбой не понятно, откуда, ноги второго мерина подкосились, и он упал вместе со всадником туда же, если не труп, точно калека, почти в ту же щель.

— Второй, — морпех поправил на животе флотский ремень, через несколько секунд раздался звук СВД Сержанта тройными, бам, бам, бам, бам, бам, бам, через секунду показал братишкам кулак, пять, одному удалось остаться, самому последнему, уклонился.

— Два Биря, пять я, — губами улыбнулся Киллер, — Узбек! — Бача прицелился, тоже дал тройной сверху вниз, лоб, грудь, лошадь не поняла, ее наездник исчез, вынесло из седла вместе с самим седлом, частью сбруи и стременами в тартарары.

— Отходим, — за кустами танки добивали «чёрных аистов», Узбека так поразили изящество и грация, с какими скакали матёрые талибы, что он молитвенно сложил руки на груди, упокой Аллах их всех в рай, командир, человек бывалый и опытный, в ответ только улыбнулся, возможно, они туда попадут, погибли за свою веру, на обратном пути на разбомблённой американской базе ребята взяли пива, сэндвичей, как же без этого.

— Энди Уорхолл гениальный художник, — спорил Шах, Биря возражал.

— Все художники в Европе! — Узбек не знал, что ответить, решил вставить.

— Евреям страшно не повезло, не того распяли, Сына Божья, им надо было распять обычного человека, который бы проповедовал то же самое, а потом Бог усыновил его, тогда все было бы правильно, христианство надо переписать.

— Тихо мне, — сказал Биря. — Христианство… Говори за ислам, вноси смысл!

— А что говорить, — Бача удивился, — божественная воля индивидуальна, мир представляет собой войну всех против всех, не важно, кого там жрать, можно завтра убить своего собственного командира, чтобы он тебя не гнал на войну, во всяком случае чувства солдатской солидарности в «Коране» никакого нету.

— Меня убить? — спросил Шах.

— Сидоренко! — У Узбека был вид человека, который знает, о чем он говорит, соответсвенно имеет право, герой ташкентских улиц. — У нас в полку полно подонков, и я бы хотел, чтобы каждого из них прикончили.

— А я ничего не делал, — сказал Шах, — вообще плохого! Пусть в меня не стреляют. — Узбек по-пацански обнял его, не будем.

— В исламе свои-чужие не очень различаются, такого смысла там нет! У нас все перемешивается, чего они в меня стреляют, я вообще знаю их язык, я хороший. А вот эти подонки, которые нас гонят на войну, вот в них надо стрелять, а не в сегодняшних всадников, я бы с удовольствием их сам прикончил, ислам это мир! Аллах в исламе герой, герой это носитель некоей окончательной истины, тот, кто возносится над миром, возвещает истину, по течению не плывёт. Герой это тот, кого возвышают, уважают даже противники, убили героя, склонились! Погиб… «А зори здесь тихие», расстреляли женщину, долгом мотели на ее прекрасное тело, ваш писатель Борис Васильев, впятером не могли ее прикончить. Это не ислам!

— Омерзительно, — сказал Биря, как для всякого парня с Лиговский, его героями были англичане, не американцы, не немцы, Санкт-Петербург всегда был городом очень и очень антиевропейским, более антиевропейского не существует, приговор Европе, все время с ней воевал, Великобритания всегда была последней попыткой вбить гвоздь в крышку гроба материковой европейской культуры, духовно разоблачить, одна Вирджиния Вульф сколько для этого сделала, не опишешь, а ведь женщина, например, ее роман «На маяк» страшный документ, очень жестокий, по большому счёту справедливый. Подбитых фашистами и попавших в плен во время Второй Мировой войны английских летчиков спасали все союзники, посылали им медикаменты, письма, немцы помещали их в комфортные места, так же уважая, настоящие герои, лица, как циферблаты, ни слова правды при допросах первой степени, все равно жители туманного Альбиона смотрели на всех явно свысока, Англия это Питер.

— И полковника Воеводина? — Шах достал из сумки-холодильника  трофейные сосиски, у американцев очень хорошие, «порядочные люди, рабовладельцы», Юг проиграл Трасту потому, что добро часто проигрывает.

— Никто никому помогать не будет на этой войне, — сказал Узбек. — Никакого братства нет на войне, каждый обретает сам себя, каждый в ужасе от того, что с ним происходит, возвращается к самому себе. Только спасение самого себя! Хотя я меньше прослужил.

— Воеводин потерял весь свой полк перед тем, как к нам пришёл, — сказал морпех, — до меня, остались только два Александра, Сидор и Летко, оба украинцы.

— Подполковником, — Шах начал обжаривать их в кленовом сиропе по-канадски, канадский сироп, откуда в северном Афганистане все это. — Остальные лежат в земле, на братство им точно наплевать! Братство бред, выдуманный людьми, которые на самом деле являются пропагандистками войны, поэтому я и стал снайпером. Если убьют, не со всеми вместе.

— Хорошего вы мнения о наших войсках, — сказал морпех, — у нас на Северном флоте было братство.

— Такое, что тебя сюда сослали, — заметил Киллер, где Узбек, он не задумывался, Бири давно нет, такси подъезжало к его строящемуся дому, о котором до Бэби знал только менеджер, что он ей и объяснил, ты вторая, строящийся было его перманентным состоянием, закончив переделывать крышу, Шах начинал перестраивать ступеньки, бандитский невроз.

— Растяжек нет, — сказал он Ребёнку, — заходи! — Через десять минут они вышли в спортивный зал. — Разогрелась? — Киллер кинул ей пару перчаток. — Поехали! — Бэби резко махнула ногой возле лица Шаха. — Давай! Прямой, левой, апперкот, правой боковой, маваси давай круговой, боковой удар, йоку, работаем!! Клинч!!! Клинч, я тебе сказал!! Одной рукой! Головой!! — Сколько не старалась, достать Шаха девочка не могла, или отступал назад в сторону, или останавливал, тормозил ей руки, ноги, прижимал голову к груди, своей не доставала, увиливал, потом зашёл ей за спину, подсёк, Бэби в кимоно оказалась на полу, ее лицо просияло улыбкой.

— Ты невероятен! — Киллер опустил руки.

— Плохо, у тебя же, что и у всех, слишком большой замах, удар видно.

— Меня так учили… — Инструктора,  в американских платных школах физвоспитание нередко проводят бывшие морские пехотинцы, нация должна быть — всегда готова.

— Ноги на одном уровне на меня! Чтобы сильнее ударить, да? Поехали! Стоп!! — Снова опустил руки. —Тебя видно!!! Руки у груди, начинай! Навались, раз, два!! Вот!!! Плечи молот, руки зубила! Три, четыре!! Да!!! — Бэби удалось слегка зацепить Шаха в челюсть, он сплюнул. — Молодец! Серию!! — Киллер остановился. — Смотри!!! Главное не раз, два, три, а четыре, пять, шесть! Накидывай без замаха!! Пятка, бедро, руку отпусти!!!Разгибай на 90, моя голова на двенадцать часов, твоя на шесть! — Бэби ринулась на него. — Вот так! У тебя в руках не дробовик, а пулемёт, серии!! — Она попала Шаху в лицо. — Локти!!! Давай локтями!!! Мой локоть сверху, поняла? Захват бери!! Колени!!! — Бэби подняла одну ногу, Сержант начал крутить ее вокруг собственной оси. — Что бы ты не делала, двигаюсь вместе с тобой! — Сколько бы вазелина на себя ни клала. — Взгляд не отводи! Бей!! Быстрее, долго целишься, ты не на лежанке!!! — Самый трудный для снайпера момент в рукопашном бою и самый важный, точные стрелки медленные. — Кулаки доворачивай, вкручивай! Так… Ближе в ударную зону с разворота… Туже удар затягивай, срывается… Веди, я пока ничего не делаю, разножка? Вот! Не увидела, как прилетело?! — Киллер развернулся вокруг своей оси, хлопнув девочку по затылку второй ногой, вспахала носом ринг. — Приседай, лови меня! — Шах зигзагом кинулся в сторону. — Поднимайся! Правой! Подножка!

— Ты меня заставляешь нападать, чтоб я открывалась? — С Бэби лил пот ручьями. — Выводишь из равновесия?

— Конечно, вижу, как ты идёшь за рукой, ставишь ногу, все происходит за счёт рёбер, диафрагмы, мышцы не поддерживают! Оборона, атака, атака, оборона, пока ты не упадёшь, не важно, женщина или мужчина! Что я хочу сказать?! Двигайся!!! Потому что, когда мы двигаемся, движется наша энергия, голос наших душ «знает», — Киллер похлопал себя по левой стороне груди.

— Каким образом?

— Знает, — и все! Запомни раз и навсегда. — Бэби выдохнула, как он хорошо говорит по-английски. — Знает, потому что знает, пока мы в путешествии на Пути. Сколько у тебя обычно голосов в голове? — Шах, скрестив ноги, сел на мат, ничуть не боясь, что Ребенок его ударит. — Легион? Один, сто, тысяча? — Бэби села напротив. — Душе ведомы — частоты! Ходишь в магазин?...ходишь? Дома все нормально, там — начинаешь сходить с ума?

— И уже давно!

— Подбираешь энергию, думая, что она — твоя. К тебе вопрос, — Киллер стал точно же таким, каким был в молодости в Кабуле. — Что тебя заставляет думать, что внешние энергии — твои?

— Не знаю. Как будто включают радиостанцию.

— Наш ум подбирает частоты и энергии, заставляя думать, что они наши, поняла?

— И что, поняла, — Шах умело и совершенно не больно отбил ей руки и ноги, они отекали, встать она не могла, по крайней мере некоторое время, конечности не слушались, спина онемела, девушка превратилась в плотный соляной столб, который лишь говорил, слышал и смотрел, мигая глазами, на ограниченный внешний мир. — Надо быть осторожным с теми, кто тебя окружает, так что ли?

— Да нет, — Шах без рук поднялся, так он сможет всегда. — У всех голосов своя цель! Хорошие, плохие, красивые, мерзопакостные, все чему-то нас учат, я провёл 200 схваток с серьёзными противниками, включая ниндзя, ни разу не проиграл, дело в подготовке, совсем не в силе.

— А это вообще можно,  — еле спросила Бэби, у неё начинало темнеть перед глазами, дыхание останавливалось, язык тяжелым, каменным, нервная система вырезана точными, отмеренными тычками, смертельно захотелось погрузиться в длительный, целебный сон на альпийском лугу, после которого молодая мама даст ей кружку парного, деревенского молока, челюсти свело, зевнуть тоже не могла.

— Глаза не закрывай, — спокойно сказал ей учитель. «Если бы он захотел, смог бы разобрать меня на части», — подумала она.

— Путь знает, куда нас ведёт! Собирай свои сувениры на Пути, научись понимать, почему ты расстроена, что тебя сковывает, тот, кто выходит на бой сердитым, долго не простоит, один удар, два, потом испугается.  Если тебе с кем-то неуютно, плохо, это хорошо, он пришёл тебя чему-нибудь научить о тебе самой, дать тебе силу. — Ангел-хранитель. — Возможность расти, двигаться вперёд, чем мы тут  и занимаемся, ломаем твою программу, то, что тебя внутри держит, чтобы выпустить это все из тебя и перенаправить. — Он внезапно закричал. — Встать!!!

— Я… не … могу…

— Встать!!! — Шах пнул ее ногой так, что Ребёнок выпала из ринга за канаты, свернувшись калачиком, упала оттуда на твёрдый пол, стукнувшись затылком, наполовину борцовский, наполовину боксерский ринг Киллер делал сам на высоте около двух метров, ударившись головой об пол, распрямилась, то, что сворачивало ее тело, как умелый мастер «оригами» японскую рисовую бумагу уголок за уголком, пока не спрессует ее в точку-букашку, от удара тотчас исчезло и прошло, она так же без рук поднялась, прыгнув с места, баскетболистка, учитель довольно улыбнулся.

— Не прыгай! Когда мы сходились с душманами в рукопашную в Афганистане, не было ни весовых категорий, ни правил, нам было не по себе, Биря, ты его не знаешь, — в это время морпех стукнул изнутри  кулаком Киллеру в сердце, снижая его ритм, регулируя выброс крови по всему телу, — это кличка, солдат, сказал мне, что, вашими словами, у него стресс.

— Представляю, — Беби была внизу, Шах казался ей на вершине горы, какой Петя или даже Шаба.

— Я спросил его почему, ответил, потому что в этой войне нет правил! — И победителей, победители есть только если есть они. — Моджахеды делали из наших пленных «кукол», отрубали руки и ноги, бросая на обочинах стратегических шоссе, на «броне» мы их подбирали, просили их убить, офицеры, срочники, все, мы их расстреливали. Тогда я стал учить его контактному карате «исидзу», научу тебя, что это такое, ты не представляешь. Сказал ему, бери штык-нож, атакуй, выбил, повернулся, пошёл, он его подобрал, воткнул мне сзади в спину под лопатку, повернулся, его выключил, зарядил в печень, поднял на голову, подготовил удар правой,  попал, он расслабился, потерял сознание, упал, нож сам вытащить не смог, пошёл в санчасть, попал под арест на три недели на гауптвахту, произошло на следущий день после борьбы у оружейки, мы с ним боролись! И не боксируй, иногда ты боксируешь, как по телевидению, только руками, включай ноги, на улице нет угла, к которому прижаться, передохнуть, смотря между перчаток на противника в присутствии честного судьи, выброси все правила в окно, за окном война. — Бэби сделал движение бедром в воздух. — Сильнее! — Американка поняла, то, что ей показал этот «условно русский», перевод боевых искусств, изначально созданных в древней Азии для самообороны, в настоящую, жесткую реальность. — Кикбоксеров смотрела? Имитируй… И последнее: все это в конце концов возвращается к искусству, не забывай, искусство войны духовно ментально и физически зависит от характера человека, каждому своё, научись ему, сделай собственным, проживая более подготовленное путешествие. Не считай свои поражения и победы, цени опыт, научишься, не бойся конфликтовать, ищи небольших драк, проверяй, чему научилась, если кто-то с ножом, не обращай внимания, порежут, заживёт, бейся, достанут пистолет, исчезай, уходи, будь мудрой, при месячных на день, два тренировки прекращай, собирай свою кровь, суши, клади в только тебе известное место, закапывай, смотри, чтобы ей кто-то не завладел, со свету сживут, кровь говорит о нас все! По утрам и вечерам тянись, засыпай, просыпайся с болью, не кури, больше пей воды, масло для человека, как бензин для машины, и не прыгай, оттопчут все колени!Возвращаемся, — Киллер дружелюбно скосил глаза на часы, пролез под самый нижний канат, плавно пробежав к выходу из зала, обогнув уставшую ученицу, как-никак недавно поучаствовала в убийстве в съемной квартире. — Иди мойся, постелю тебе в мансарде наверху, спим сегодня отдельно, ночью вниз не спускайся, у меня ловушки! — Утром он поднялся к ней с подносом, на котором были сыр, йогурты, абрикосовый джем, два сорта свежей выпечки и целый кувшин только что сваренного отборного эфиопского кофе, вполне успешно соперничающего в Америке с колумбийским, она чуть не бросилась ему на шею.

— Да! Да!! — Он был в одних плавках, такая фигура.

— Ешь, — по-восточному поклонился ей Шах, удаляясь, о Пете Бэби уже забыла, в дверях Киллер обернулся.

— Чем ты предохраняешься, если не секрет?

— Таблетки.

— Принимай регулярно, а то мы забеременеем, — на огромной чёрной машине Киллер выехал к себе в офис.

— Улетел твой Узбек, — сказал ему мусульманин, — отпустили, туда больше не ходите, а ты?

— Помощницу нам нашёл, — почти без акцента ответил Шах, — бывшая Петина любовница из Маями, продержалась до 15 лет, пока бросила свою школу.

— И это было тяжело, — Ахмед кивнул бритой головой, — обучай! — Кто, кто, а он прекрасно знал, его лучший исполнитель слышит то, о чем он прямо сейчас думает, смысла врать нет, боец, тоже кое-чему его научил, показал «заикающийся прямой удар», вид специального боксерского «джеба» с задержкой на середине траектории, как тормозить, сложный, но эффективный, сопротивляться трудно, диспетчер повесил в сарай во дворе своей квартиры на балконе мешок с песком, бил, бил, постепенно из-за нью-йоркской сырости песок превратился в цемент, обычный человек сломал бы себе руку, после упражнений голым бросался снег, зимой в пригородах его наметает под два метра, даже в -10 бегал по утрам по квартире босиком, ещё Киллер сказал Бэби:

— Не бойся забить кого-либо до смерти, творчество в безумии,  — у Шаха была завораживающая манера говорить.

Конец третьей главы