много всего

Возвращаясь после эвакуации,
что думали мама и дядя мой?
Домой, куда нам ещё деваться,
домой, конечно, домой.
Здание рядом - оно в руинах,
все квартиры заняты начисто,
нет друзей и врагов старинных,
просто соседи. Значится -
эта - рассказывали - умелица
продавала утварь убитых евреев,
думала - всё оно перемелется.
Эта, новым властям поверив,
сдавала своих. Теперь героини обе,
были в оккупации. Мама с братом,
дети, думали не по злобе
не о страшном, а о приятном -
есть подвал, ну а там посмотрим,
снова школа, работа, семьи...
Город пах резедой и морем,
и любим был всеми.
Папа зеленоглазый, седая прядка,
лагерные наколки синие -
память сталинского порядка,
северного инея.
Бабушка всё искала мужа,
письма писала его знакомым
и сослуживцам его. К тому же
что-то в ней набухало комом,
грызло злобно клешнями рака...
А пришедшие к ней медсёстры
смотрели в руки... Ещё не драка,
но проходили беседы остро.
Умирала в своей постели,
а в палате не захотела,
только дома. И дни летели,
гнали душу её из тела.
Вдох на выдох, обрыв... И всё-таки,
тихо на кладбище попрощались,
дали гробовщикам по сотке,
те сказали - какая жалость.
Там осталась она. Так лучше,
не поехала бы куда-то
вместе с нами - другие лужи,
дождь и солнце, и даже дата
жизни, смерти, чего ещё там?
Время быстрое, всё подсчитано,
и приходит ко всем со счётом,
и стоит, и молчит оно.
И не дома совсем, а где-то,
в полушаге до тьмы кромешной,
в той войне, где легли два деда,
где так много всего намешано,
вспоминался подвал тот самый -
тень доставшейся нам вторички...
Где рыдали со мной над мамой
белобрысые медсестрички.