Данте Алигьери - Божественная Комедия - Ад Canto 3

Через меня в трагедию ума
и вдовий траур, и плебейства ночь.
Через меня слепые от бельма
по справедливости несутся вдоль
по туловищу зашипевших змей,
развилок рек, туда, где только мне
дозволил силу воспитатель тьмы.
От высшей мудрости, слепой любви.
Я здесь пребуду, мыслящая вещь.

«Оставь надежду всякий, кто идет».

Неясный символ отмечая вдруг
над арками портала в никуда,
отметил я: «Слова имеют смысл
жестокий, он ответствовал тогда
как подготовленный, в руке горсть карт:
«Оставить недоверие все здесь,
оставить страх, идем туда, где я
сказал тебе мытарство душных душ,
агония без богословских благ,
потеряно мыслительное все».
И протянул мне руку, я пошел
в таинственную дымку бытия.

Здесь вздохи и стенаний громких плач
гудели в воздухе, лишенном звезд
и я заплакал, преступив порог.
Различные наречья языков
столь жутких, криков скорби или гнев,
глухие, хрипловатым голоса –
все это слившись стуком как ладонь
звучало шумом, что всегда со мной
в том воздухе, окрашенном под мрак
подобно вихрю, что влеком песком.

Тода воскликнул я: «Учитель мой!
Что это слышу, что же за народ
собрался здесь, он горем сокрушен?»

«Сей участи плачевной» – молвил мне –
претерпевают души при луне,
те жили похвалы не знав во сне,
ни порицаний, смешаны на дне
с тем злобным сонмом ангелов не встав
против Творца, но и верны Ему –
все жили лишь для самого себя.
Небесный свод изгнал их из своих
пределов дабы не тускнел сей блеск,
великий блеск, и Ад не примлет их
в свои глубины, проклятый народ.
Не им тщеславиться ликуя из-под вод.

Спросил я: «Мастер, что терзает их
и стонут громко?» Он ответил мне:
«Поведаю я вкратце, уповать
не этим на смертельную кровать.
Их жизнь слепая и ничтожна вся,
все длится, длится, жребием иным
они глотая слюнки влечены,
Мир памяти о них и не хранит,
презревши проходи и ты, мой сын».

Я тотчас взор подняв увидел стяг,
стремительно кружился вихрь как враг,
а вслед за ним под ливнем, ливнем влаг
толпа столь длинная идет, тик-так.
И вереница душ – как может смерть
похитить стольких многих, по зиме?

Когда я некоторых распознал
я увидал и тень того, кто там
поддавшись низкой трусости, был сам
отрекшийся от сана, сонм слезам.
Те были неугодны ни врагам,
ни Богу, просто шли, и шли, и шли
нагими, их безжалостностью жгли
укусы ос и шершней, кровь текла
и щеки с кровью смешанной со слез
потоком рек и черви там ползли.

Взглянув затем вперед, я увидал
толпу на берегу большой реки.
«Учитель мой, мне разреши узнать
кого мы видим здесь и, что за гнев
толкает их сквозь тусклый неба свет?
Мерещится, переправляют их?»
«Ты все узнаешь, только мы дойдем
то скорбных вод разлива Ахерон».

Тогда потупив взор, скрывая стыд
и опасаясь, что слова ему
мелькнули дерзкими, я до тех пор
пока мы не пришли к большой реке
хранил молчание, и вот в ладье
приблизился к нам старец весь седой.

Крича: «О горе вам, злосчастные,
вам не увидеть небо голубым,
я вас перевезу туда, где тьма
сулит гореть в жару, неметь во льду
и зябнуть!  Прочь, ходячая душа,
чего стоишь, оставь убогих тех,
кто уже мертв!» Но лишь заметив он,
что я от берега не ухожу,
промолвил: «Плыть тебе иным путем,
иным причалом в полночь к берегам,
тебя доставит легкая ладья».
Тогда Вожатый мой ответил: «Эй,
Харон, напрасно не терзай себя,
един закон и воли, и размытых глин».

Тотчас обвисла вся косматость щек
и лодочник, что в бледности озер
покорствует, и чьи глаза горят
умолк, тем временем те души все
столь слабые, нагие все в лице
переменились, срежет, звон зубов
лишь только те услышали слова…
Хулили Бога и родителей,
род человеческий всех дальних мест
и время, семя, что дало им жизнь.

Затем звучал стенаний горький вопль,
приблизились к проклятым берегам,
да тем, что должен пересечь любой,
кто Бога не страшится, а Харон –
он демонический, горят угли –
он долго собирает всех за ним,
он подзывает каждого к себе,
и тех, кто медлит, бьет своим веслом!
Как опадают листья осенью
пока все убранство не рассыпает ветвь
по землям и под ними племена
Адамова затменья сатана.
Бросается вниз с берегов один,
за ним другой как сокол слышит зов
хозяина, к себе, к себе, весло.

И так переправляются они
сквозь сумрачные волны в тишине,
лишь высадятся с дальней стороны
как новая толпится пеших рать.
«Мой сын, – сказал учтивый проводник, –
кто умер Бога отрицая гнев
стекается отовсюду сюда
и не противится той переправе рек,
их понуждает Справедливость сна,
и обращается желаньем страх.
Сюда благая не придет душа.
Или Харон не ропщет на тебя, –
теперь постиг ты смысл его слов».

Лишь сказано, обитель варварства
от боли содрогнулась и по мне
потек холодный, душный, липкий пот.
И ужас леденил мой твердый лоб.
Печальная земля извергла вздох,
и, вспыхнув, вырвался огонь из недр.
Багровостью отняло тонкость чувств,
я пал как тот, кого похитил сон.