XVII. Цель властвовать до старости здесь шатка

     (предыдущий фрагмент из 1-го тома романа «Миледи и все, все, все»
       «XVI. Я как испанка! Вся горю, как спирт!»
          http://stihi.ru/2025/08/07/6451)

– Ко мне не подходи ты плотно. Ладно?
Мужчина усмехнулся:   – Страх и стыд?
   Дистанцией наказан паразит?
– Глазами ел меня ты плотоядно,
   но знаю я, что ты   недобро   сыт.
– Сам ёрнически занятый делами,

   тебя всё забываю я спросить.
   А доченька твоя не   родила    ли?
– Заведомо хвалить опасно прыть.
   Но мы у Бога, вроде, не в опале.
    Ждём, что родит она кого-то в паре…
             .             .             .
Как мог, он Землю вечно угнетал,
порой перекрывая Божье око,
и жёстким был в поступках, как металл.
Сам сделавшись отступником от Бога,
когда-то став субъектом мятежа,
предстал он тем, с кого пошла Эпоха
понятий «хорошо», «никак» и «плохо»…
Щетина – словно иглы от ежа.
Глаза метали молнии, однако
свидетелей он рядом не держал.
Блеск глаз был в каждый миг не одинаков…
«Ты станешь,  крошка,  страхом двух держав»! –
подумал он и коротко заржал...

По виду ни свинья, ни дикобраз
(вполне благообразная сопатка),
томился он, надеждами бодрясь:
«…Мой Бог, не для души у беса пятка!..

Младенцы без задержки – оба враз.
О Божье провиденье без остатка
на этот раз мечта не обожглась.
Брать надо ж редко и особо ж класть.

Ты – плод из матки, но моя подсадка.
Энергия – моя, особый пласт!
Прямое попадание! Десятка!
Жаль, что для Бога, детка, ты – балласт.

На глаз, тебя ждёт тёмной   пробы   власть.
Цель властвовать до старости здесь шатка.
Жду двадцать лет я, чтоб мечта сбылась,
ведь ты   прелестна,   тёмная лошадка!

Ага! Ну, наконец, ты родилась!
Со временем услышать будет сладко
из сочных губ: «Я в вашей   роте,   князь», –
он словно бы вгляделся вдаль, и складка
легла на гладкий лоб от тяжбы глаз. –
Наполнится  надежд моих баклага»…
                .                .                .
Среди мужского холостого шлака
бойцы от молодых до пожилых
красуются пред женщинами всяко.
За девушками тащится жених,
ну а вдовец (чья жизнь со стажем – миг) –
герой-любовник сам себе и сваха.

Но дворянину, если он женат,
что  остаётся?  Доказать мужчинам,
что мужественней он, чем весь отряд,
с которым на войне чуть не  почил он…

У Пьера шанс почить и без  войны
имелся. Кто дорвался до дуэлей,
врождённые способности свои
нёс, чтоб умы до  крови  одурели.

А где-то на подлёте   аист   сел –
его маршрут конечный  был заужен…
А дома беспокойная Эстер,
уставши беспокоиться за мужа,

дочь уложивши вовремя в постель,
сказала ей: «Рожай! От вод уж – лужа,
а это значит – плод совсем поспел.
Строптив у нас он будет, иль услужлив,
весь обособлен, или как репей,
я верю, станет он одним из лучших,
притом что не  единственный  огурчик…
Тоска залезла в дом – дай  погреб ей.
А боль в себе –  отвагою  прибей»...

А в это время, ловкий и могучий,
в крови (хоть со святыми выноси!)
Папаша Пьер увлёкся чем покруче –
бретёрам утереть успеть носы
и шпагой их отправить в ад до кучи.

Враз  околеть ли,  кровью  ли истечь –
способны  все.  Врагов опасных улей –
для Пьера скука предстоящих встреч…
А что происходило накануне?
            .           .           .
– Что, доченька, – мурлыкала Эстер, –
  родим на зависть им, нам – на забаву,
  утрём носы толпе бесплодных стерв?!
   У них-то никого, а нам дай пару!

Клотильда осмотрела свой живот
оценивающе той лаской сверху,
с которой отдаётся морю флот,
когда ещё  кураж  искать не к спеху.

Эстер омолодилась лет на пять,
когда ладонь легла на чрево дочки,
накладывая ревностно печать
двойной любви: – Премилые клубочки!

– Ах, матушка! Откуда наперёд
  известно, будто я брюхата двойней?
– Вот именно, что наперёд! Ты, Клод,
не вправе быть хоть чем-то недовольной,

  хотя и далеко не вездеход,
  востребованный жизнью вдовой тяжкой.
  Двояко  даст ли благовест исход,
  коль от слепой монашки до дворняжки,
  все знают: если брюхо велико,
  родиться у тебя должны двойняшки!
  Умея спрятать в рукаве легко

  стилет на случай злого нападенья,
  не скроешь от зевак ты выпаденья
  вперёд такого брюха под плащом.
  Одним не  обойдётся  малышом…

  Подряд я вижу сны из ряда вещих…
  похоже, Божьих и не зря доведших
  до бабьего пытливого ума,
  что вылезла на свет из валуна

  не пара   птах,   окраскою несхожих…
  Одна, клюя прохожих яро в рожи,
  (мол, сами влипли, кто не головаст),
  пытается взять явно силу, власть.
  Другая, не давая им упасть,
  исклёванных уводит от ударов…
  И ей самой же жареных каштанов
  не жаль им юрко в клюве натаскать,
  чтоб уходили зло, вина, тоска,
  чтоб исчезали раны, боль, обиды…
  Вот я враз и смекнула:   заруби   ты,
  мол, остро на носу себе, Эстер:
  наглядно всё вокруг из двух частей
  извечно состоит. Сочти орбиты.

  Кто   Господу   остался верен – в рай.
  А грешники… круг    ада    выбирай!
  И с некоторым я теперь испугом
  измыслила: родиться двум пичугам,

  столь разным, не у нас ли суждено?
  Заранее за нас и решено,
  что быть им изначально и до родов
   носителями двух душ-антиподов…
                .                .                .
От зеркала красотке не устать.
Ну, словно в жизни нет иных услад,
как в истинных красотах убедиться.
Эстер и ныне вправе нарядиться.

– От красоты бы Пьер опешил. Край!
  Как   зрителя   сажай, да и щелкай
  родного мужа  по носу изрядно.
  Я выряжусь убийственно парадно…

  Едва надела новые шелка
  и сделалась немыслимо нарядна,
  уж слышу скрип шагов, звон кошелька.
   Кто там? Пьер, это ты? – жена приватно
была готова встретить муженька. –

   Какой готовлю я нам ужин, глянь!
В дом со двора вбежал молодцевато
муж – шевалье и сумасброд:  –  Жива   ты,
  иль только лишь поставишь жизнь на грань?
  Голодного   ждала   в такую рань?

  Кого тут кормят   нынче?   Всех ли ваших?
  Эстер, а вот и я! Во всех реваншах
  повержены враги! Я, хром и сед,
  негласно возглавляю комитет
  бретёров, обновить Устав призвавших
  меня, чтоб я держал нейтралитет.
– Пьер, поздравляю! Ты – отныне дед
  двух самых обаятельных близняшек!

  Двух девочек… Чего ты побледнел?
  От бурных чувств? Приляг – вот и кроватка.
– Да словно бы вдруг   воздуха   нехватка.
  Пойду я поскорее на пленэр.

  Хочу побыть один. Не всё так гладко
  по жизни, как считал я двадцать лет.
  Сам пред собой я – курица-хохлатка,
  душеприказчик, или правовед?

  Забыто кое-что, а вспомнить гадко.
– Тебе ли   говорить   об этом дед?!
– Душа иль просто  совесть-ренегатка –
  виновница того,  ЧТО  нынче нам
  грозит – меня сломить на переглядках
  способно по ночам, по вечерам,
  таясь лишь до поры по всем щелям.
  Мне с этим ни ужиться, ни смириться.
  Моя душа – отныне мне темница.
  Теперь уж не достичь мне райских врат.
  Я виноват, но… я не виноват!

– Ты что меня   пугаешь,   сумасбродный!
   Ты выглядишь ожившим мертвецом…
В ответ смолчав, как плод внутриутробный,
Пьер вышел, вытирая   пот  холодный,
смутив всех перекошенным лицом.
От страха не прикрыться ни винцом,
ни даже притворившись беглецом…

«От этого не скрыться незаметно…
Я – гад, или живучий феномен?
Сойдясь с лукавым, служат беззаветно.
Я – чмо, иль сатанинский манекен? –
скрипя зубами, «чмо» привстал с колен. –
А может, обойдётся? Душам вред, но…
ведь он не обговаривал конкретно.
Себя не отдавал я лично в плен,
но ведаю, что дьявол прехитрен!

С ним лишь осёл расслабится халатно.
Сбежать на север? Но вполне понятно,
не будет мне покоя ни на день
при бегстве от Прованса до Арденн», –

Пьер чувствовал, что он – трус и поддонок.
От мыслей малодушных, или вздорных,
на лик его набрасывавших тень,
взглянуть решился на новорождённых
усильем воли он не в тот же день:

«Какое сходство! Различить   возможно  ль?
Кого же дьявол   выберет   из них?
Кого же ради он меня стреножил
и дёрнул в то же время за язык»?

У Пьера неуёмный страх возник
второй раз в жизни. Храбрый воин сник.
Бедняга нем остался у подножья
фантома покаяний. Жизнь, став ложью,
герою отравила душу Божью.
Заглох ли в ней живительный родник?

        (продолжение в http://stihi.ru/2025/08/10/4981)