Грязь

И вот, словно резко выпавший молочный зуб, ко мне в окно постучала осень, как несчастный самоубийца, сидевший последние минуты жизни на парапете, она лила слёзы дождём, который теперь пьяно гуляет по бульварам и дворам этого захолустного городишки. Глядя во влажное окно я лишь заметил, как полуголая ангельская дева, мечет по свинцовому небу, уже ненужные своим ветвям, листья. Ветреная дева, ветреная любовь, такая безнадёжно тревожная и резкая, как скальпель в руках маньяка. Это непоколебимо настоящая пора, пьянящая своей последней предзимней надежной на что-то запредельное, но такое родное, чего ждёшь всю жизнь, вдыхая эту сырую, холодную, покрытую листвой и гниющими трупами птиц землю.

Надел шапку на свой лысый евразийский череп и вышел посмотреть на бледный небосвод и одержимо выгрызавшую себе вены ангельскую деву. Опять осень, опять я жив. Нескончаемый суицид артхаусной страны бил ветром мне в лицо. Бога не было, был только я с торчащей бородой, да грациозно танцевавший надо мной ангел, павший и воскресший для абсолютного заколачивания стен моего одиночества в осенний андеграунд нестабильной, панической любви. И походкой завоевателя шёл холодный воздух приближающейся зимы, иногда перемешиваясь с дымом дешёвых сигарет моих хмуролицых сограждан.

Горечь жизни, горечь земли, горечь распятой любви, далёкая луна над пропастью планеты, да блик фонарного столба в отражении осенней лужи. Под подошвой рваных ботинок стонала грязь и предсмертным воем больной собаки кричала заживо закопанная судьба – моя судьба, тщательно пережёванная и выброшенная за околицу жизни. Мерзкая слизь влезла в грудь, и адской силой давит на мою кровоточащую душу. И уже не больно ни от предательства, ни от измены, ни от чей-то смерти. Ничего уже не важно, ничего больше не жаль. И ангельская дева, сбросив с себя окровавленную одежду, улыбнулась глядя в мои опустевшие глаза сквозь ненавистное мне окно.