вдали от цивилизации.. 7

Настя открыла глаза. Аста сидела так же, как и минуту назад, но ее взгляд теперь был еще более проницательным, словно она видела не только Настю, но и весь путь, который ей предстояло пройти. Слова были не нужны. Между ними текла невидимая река понимания, чистая и глубокая, как лесное озеро.

Настя медленно поднялась. Она не спешила собирать вещи, потому что знала: все, что действительно имело значение, теперь было внутри нее. Мешочек на груди не ощущался как отдельный предмет – он был частью ее, как легкие или сердце. Единственное, что она взяла с собой, была небольшая вязаная сумочка, которую Аста подарила ей давно, еще в самом начале ее пребывания здесь. Внутри лежали несколько сухих ягод и небольшой кусочек высушенного корня, чей горьковатый запах напоминал о земле.

Они вышли из избы. Снег под ногами скрипел, чистый и свежий. Лес стоял в торжественном молчании, укрытый белым покровом, и каждый ствол, каждая ветка казались частью единого, грандиозного произведения искусства. Настя обвела взглядом знакомые деревья, погладила рукой шершавую кору старой сосны, у которой часто сидела, слушая Джойк. Это было не прощание, а скорее признание, благодарность. Она уносила лес с собой, в каждом вдохе, в каждом ударе сердца.

Аста встала рядом. Она не обняла Настю, не дала никаких последних наставлений. Просто положила морщинистую руку на ее плечо. В этом прикосновении была вся мудрость мира, вся любовь и благословение.
«Иди, дитя. Иди, и слушай», – лишь тихо прошептала старуха, ее голос растворился в морозном воздухе.

Настя кивнула. Она повернулась и пошла, шаг за шагом, от избы, от леса, туда, где начинался путь. Сначала она чувствовала легкий холодок отступающего страха – страха перед неизвестным миром, который когда-то отторгнул ее. Но этот страх был слаб, как последнее эхо далекого грома. Джойк внутри нее был сильнее, его мощная, безмолвная песня наполняла каждую клеточку.

По мере того, как деревья редели, и впереди показался силуэт проезжей дороги, Настя ощутила, как меняется Хорал. Он стал более разрозненным, его ноты были заглушены гулом далеких машин, шумом чужих голосов, беспокойными вибрациями человеческой суеты. Это было похоже на оркестр, который потерял своего дирижера, где каждый инструмент играл свою мелодию, не слыша других. Но Настя, с ее обостренным слухом и сердцем, могла уловить и в этом хаосе тонкие, почти неуловимые нити Джойка – те искры, которые все еще тлели в душах людей, в самой земле под асфальтом, в воздухе, пропитанном запахом выхлопных газов и городской пыли.

Она не искала больших дорог или многолюдных городов сразу. Ее интуиция, теперь часть Джойка, вела ее. Она шла, слушая. Слышала невысказанную тоску фермера, глядящего на иссушенное поле. Ощущала тревогу ребенка, который потерял свою любимую игрушку и не мог выразить свою печаль. Чувствовала глухую боль старика, сидящего на скамейке, чья душа давно забыла о солнце и ветре.

Иногда она просто проходила мимо, и ее спокойное присутствие, ее взгляд, наполненный безмятежностью леса, оставляли за собой едва заметный след. Какой-то человек вдруг поднимал голову, чувствуя легкое дуновение надежды. Другой – будто вспоминал о забытой мечте. Нить Джойка – это не волшебство, не заклинание. Это было пробуждение, напоминание о том, что все мы связаны, что мир – это единая песня, и каждый из нас – ее нота.

Однажды, идя вдоль опушки леса, которая постепенно переходила в неровные поля, Настя увидела молодую женщину, потерянно сидящую у поваленного дерева. Ее плечи дрожали, а из глаз текли слезы, но беззвучно, как будто даже плакать в полный голос у нее не было сил. Хорал вокруг нее был разорван, пронзителен и полон диссонансов.

Настя подошла ближе. Она не сказала ни слова. Просто присела рядом и протянула женщине маленький, сухой цветок бессмертника, который сорвала по дороге. Женщина подняла на нее полные боли глаза, и в них был лишь вопрос.
Настя лишь кивнула, ее взгляд был мягким и понимающим. Она чувствовала, как внутри женщины кричит отчаяние, как она запуталась в нитях своего собственного шума. И тогда Настя сделала то, что Аста назвала "постичь Джойк"...