вдали от цивилизации.. 6

После этого дня, мир для Насти перестал быть чем-то внешним, чем-то, что можно только наблюдать. Он стал ею самой. Джойк, как и сказала Аста, был не просто звуком, не просто песней – он стал способом бытия, дыханием, которым она жила.

Теперь она не просто слышала – она знала. Знала, куда повернуть, чтобы найти упавшую ветку для очага, какая трава поможет от ночной прохлады, какой мох залечить ссадину. Она предчувствовала приход лисы к избе задолго до того, как ее рыжая тень мелькала среди деревьев, и ощущала, как меняется настроение леса перед приходом большого снега.

Мешочек на груди больше не пульсировал – его тепло было ее собственным пульсом, ее новым сердцем, бьющимся в унисон с миром. Он стал неотъемлемой частью ее существа, границей между старым и новым, которая стерлась окончательно.

Аста молчала, но ее молчание было наполнено мудростью и пониманием. Она позволяла Насте находить собственные ответы, лишь изредка подавая знак или бросая взгляд, который был понятнее любых слов. Иногда они вдвоем сидели у костра, и их молчание было настолько полным, что казалось, они слышат одни и те же мысли, одни и те же песни леса, текущие сквозь них.

Хорал, который прежде звучал во сне, теперь был с ней и наяву. Это не было какофонией или отдельными голосами, что спорят между собой. Нет, это была единая, всеобъемлющая песня, переплетение всех звуков, ощущений, вибраций – незримая, вечная симфония мироздания, пульсация бытия. И Настя, настроенная на эту волну, могла теперь не только слышать, но и чувствовать каждую его ноту, каждый отзвук. Она ощущала, как движется под снегом мышь, как медленно бьется сердце медведя в берлоге, как по венам деревьев едва слышно течет замерзший сок.

И вот, однажды, когда вьюга утихла, оставив после себя мир, умытый инеем и тишиной, Аста села напротив Насти, ее глаза были особенно глубоки и светлы. Настя чувствовала, как воздух между ними натянут, как струна, готовая зазвучать.

«Пришло время, дитя, – тихо произнесла старуха. – Ты постигла Джойк сердцем. Теперь тебе предстоит постичь его действием».

Насте не нужно было слов, чтобы понять. Она знала, что ее путь не закончился, он только начинался. Аста не говорила, что ей нужно уходить, но Настя чувствовала, как нити, связывающие ее с этим местом, меняются. Они не рвались, но преображались, превращаясь из якорей в крылья.

«Джойк – это не только песня единения, – продолжила Аста, ее голос стал чуть громче, – это и нить, что связывает тебя с теми, кто ищет ее. С теми, кто заблудился в шуме мира, кто забыл, как дышит земля и поет ветер. Ты теперь знаешь эту нить. Твоя задача – показать ее другим».

Настя закрыла глаза. Хорал, всегда присутствующий, зазвучал с новой силой. Он был не призывом, а подтверждением. Она больше не была той испуганной девушкой, что пришла сюда, спасаясь от себя и от мира. Она была Настей, частью леса, частью реки, частью вечной песни, Джойка, что теперь текла в ее жилах. Ее взгляд, как и взгляд Асты, стал проницательным и спокойным, видящим не только поверхность, но и сокрытые нити бытия. Она была готова.