Гость Августейший

Тануки обернулся кицунэ.
Легонько подтянулся на луне
И прыгнул за шиповник в тесный дворик.
У гамака поднялся в полный рост
Бесшумный вор, бессовестный прохвост
И заглянул в раскрытые страницы
Под девичьей-девчоночьей рукой.
Её лицо, как дремлющий огонь,
То хмурилось, то прояснялось вдохом
В безветренной закатной духоте,
На сарафане россыпью - гороха
Молочные прозрачные стручки.
Тануки похоть притопил в зрачки,
Лёг и прижался с теплотой щенячьей,
В ушко подул, раскачиваться начал,
Мурлыкать и нашёптывать иначе,
Будить и убаюкивать, тревожить,
Нырять и выплывать из глубины,
И сон внушать не больше невозможный,
Чем августовские бывают сны.
Такой же ласковый, как сводный брат,
Волнующий, как сводная сестра,
Настойчивый, как на речном купанье…
Хватала лисью огненную гриву
В горячем сне девчоночья рука
И со второй рукой в кольцо смыкалась.
Горох с подола улетел в траву -
Что наяву, то правда наяву.
А остальное… У луны спросите.
Он сердита: дырки от когтей
Тануки ей оставил вдоль по краю.
Луна расскажет всё, чего не знаю.