АД

27 марта, 1999 года. Суббота. Вечер.

Дорогой дневник,

Сегодня было очень… «громко». Не просто громко, а так, что стены дрожали, а сердце, казалось, выпрыгнет из груди, постучится об ребра и тоже дрогнет. Сирена выла минут десять, наверное. Я сидела на полу у окна – ну, не совсем у окна, подальше, как бабушка учила, – и смотрела, как дрожат стекла. Бабушка кричала из коридора: «Деяна, в подвал! Живо!»

Но я… не пошла.

Знаешь, это странно. Я всегда боюсь этих сирен. Когда они только начались, пару дней назад, я дрожала так, что даже одеяло не помогало. А сегодня… сегодня в голове крутилась только одна мысль: зачем я буду сидеть в подвале, когда у меня есть камера? Это неправильно. Кто-то должен показать. Показать правду.

Я схватила свою «Лейку» - ту, что дедушка привез из Германии. Она тяжелая, металлическая, пахнет пылью и чем-то старым, но таким настоящим. Ее ремешок врезался в плечо, пока я спускалась по лестнице. Подъезд был пуст, все уже спрятались. Только я одна. Дверь на улицу еле открылась, скрипнула, как будто тоже испугалась.

Шагнула на улицу, и мир изменился. Воздух был густой от пыли и гари, пахло жженым и каким-то едким дымом. Улица, которую я знаю всю жизнь, выглядела чужой. Куски бетона, арматура, осколки стекол хрустели под ногами с каждым шагом. Я еле шла, переступая через разбросанные кирпичи и чьи-то вещи. Дым висел низко, цепляясь за ветви деревьев, которые чудом уцелели.

Люди… они метались. Некоторые бежали, пригнувшись, в сторону бомбоубежищ или хоть каких-то укрытий. Их лица были белые, как мел, глаза – черные от страха. Другие просто стояли, прижавшись к стенам изуродованных домов, с лицами, будто высеченными из камня. Я видела женщину, которая прижимала к себе ребенка, его маленькую ручку, болтающуюся в воздухе, и нажимала на кнопку. Щелк. И еще раз.

И тут – звук. Сначала низкий гул, потом он превратился в рев, такой оглушительный, что я едва не упала. Я подняла голову. Они летели так низко! Металлические птицы, черные силуэты на сером небе, с какими-то странными «выростами» под крыльями. Моя «Лейка» была поднята автоматически, я смотрела через видоискатель, пытаясь поймать их в кадр.

И потом… вспышка. Яркая, ослепительная, прямо там, где стоял старый почтамт. Грянул такой взрыв, что земля под ногами задрожала, и меня отбросило назад. Я закрыла глаза, потом открыла. Почтового отделения больше не было. Только огромное облако пыли и дыма, поднимающееся в небо, как какой-то страшный гриб. И этот запах – горящей пластмассы, пыли, чего-то еще, что я не хочу знать.

Сердце колотилось так, что казалось, оно вот-вот выпрыгнет из груди. Но странно, страха не было. Нет, не то чтобы совсем не было, скорее… он куда-то отступил, уступив место какой-то дикой, острой ясности. Я видела. Я должна была это снять. Каждый обломок, каждую тень от летящих ракет, каждое искаженное лицо. Я была в самом пекле, и это было… странно. Неправильно. Но необходимо.

«Лейка» была холодная и тяжелая в моих руках. Она стала моим продолжением. Мои пальцы сами находили кнопку спуска, фокусировку, перематывали пленку. Я прошла мимо разбомбленного супермаркета – там валялись консервы, разорванные пакеты, и все это было покрыто слоем пыли, как будто выпал пепельный снег. Видела, как двое мужчин пытались помочь раненому, его нога была неестественно вывернута. Щелк. Щелк.

Я не думала о том, что со мной что-то может случиться. Не думала о том, что бабушка, наверное, сходит с ума от беспокойства. Просто двигалась, выбирая лучший ракурс, чтобы точнее передать этот ад. Глаза горели, руки непроизвольно нажимали кнопку спуска. Это не фильм с экрана, не новости по телевизору. Это здесь. Мой Белград. Моя улица. Мои соседи.

Вернулась я уже на закате. Небо было оранжевым от заходящего солнца, но в нем еще висели темные облака дыма. Руки дрожали, хотя я пыталась их удержать. На пленке… я еще не проявила ее. Но я знаю, что там. Лица, обломки, дым, тени, эти страшные самолеты и яростные вспышки. Там правда. Моя правда.

Сегодня я не плакала. У меня не было времени. Нужно было снимать. Может быть, завтра пойму, что я сделала. Но сегодня… сегодня я сделала то, что должна была.

Деjана.