Урок музыки

12 мая 1998 года.

Сегодня был странный день. Зал актового зала был полон, пах старой пылью и чем-то сладким, вроде духов учительницы по музыке, госпожи Петрович. Она так старалась, чтобы все выглядело празднично. «Вспомним  наш День братства и единения!» – восклицала она, как будто сама верила в это. Но это был уже не тот День, что раньше. Я видела это по глазам ребят.

Мы должны были играть концерт, каждый класс – свой номер. Наш класс играл что-то народное, веселое, но мне совсем не хотелось играть весело. Моя виолончель, обычно такая легкая и послушная, сегодня казалась свинцовой. Я посмотрела на ее гладкую, отполированную поверхность и увидела в ней свое отражение – слишком серьезное для девочки, которая должна играть «радость».

Я взяла с собой свой фотоаппарат. Он лежал у меня на коленях, тяжелый и успокаивающий. Мой щит. Когда я смотрю через объектив, мир становится другим: разорванным на кадры, замершими мгновениями, которые можно рассмотреть, не чувствуя себя их частью. Это дает мне время подумать. Пока другие смеются или шепчутся, я просто ловлю их движения, их взгляды. Моторный привод тихонько жужжал, никто не замечал. Я снимала сериями, эти секунды без звука, когда человек сам не знает, что показывает.

В первой части концерта все шло по обычному сценарию: танцы, хоры, стихи. Но потом началась «свободная» часть, где каждый мог показать что-то «свое». И вот тут-то все и пошло не так. Милица спела песню, которую, как она сказала, пела ее бабушка в Боснии, такую грустную и чистую. А потом Йован вышел и начал рассказывать что-то про «нашу великую историю», и его голос стал таким громким, почти кричащим. И вдруг я заметила, как зал разделился. Не просто по рядам, а по взглядам. Некоторые кивали Йовану, другие смотрели в пол, третьи – на Милицу, которая тихонько сидела на стуле, бледная.

Я посмотрела на Ану. Мы с ней сидели за одной партой три года, делились секретами, смеялись над учителями. Она всегда была такой открытой. Но сейчас она сидела рядом со своей подругой Санелой, которая никогда мне не нравилась – она всегда шептала что-то про «своих» и «чужих». Ана повернулась к Санеле и прошептала что-то, и они обе усмехнулись, глядя на Милицу. Мое сердце вдруг сжалось. Я не понимаю. Это же Ана. Моя Ана.

Я подняла камеру и навела на Ану. Ее лицо было таким знакомым, но глаза – чужими. Я нажала на кнопку. Моторчик тихонько зажужжал, делая кадр за кадром. Ее взгляд, ее улыбка, которая теперь казалась какой-то жалкой. Хотелось поймать этот момент, чтобы потом дома рассмотреть его под лупой, понять, что изменилось. Почему люди, которые жили рядом, вдруг стали такими разными? Это как трещины, которые появились на старой стене нашего дома после землетрясения в Сербии несколько лет назад – сначала крохотные ниточки, а потом они расползаются, и стена больше не держится.

Когда пришел наш черед, я вышла на сцену. Мои пальцы нашли струны, и я начала играть. Но это была не та мелодия, которую мы репетировали. Мои пальцы сами выводили что-то другое, что-то грустное и вопрошающее. Звук виолончели заполнял зал, обволакивая всех. Я не видела лиц, только смутные силуэты, но чувствовала, как их внимание немного смещается. Музыка – она всегда честнее слов. Она не может фальшивить.

Когда я закончила, была какая-то странная тишина, а потом редкие, нерешительные аплодисменты. Госпожа Петрович посмотрела на меня с легким укором, но ничего не сказала. Я быстро ушла со сцены, прижимая виолончель к груди.

Я не понимаю, почему взрослые врут. Они говорят про «братство», а мы видим, как оно трещит по швам. Милица плакала на перемене. А Ана делала вид, что не замечает. Я чувствую это. Моя камера фиксирует это. Эти невидимые, но такие острые границы, которые вдруг появились между нами.

Сегодня я сделала много снимков. Я думаю, это самые важные мои снимки за последнее время. Не красивые пейзажи, не веселые лица. А лица, на которых проступает правда. Снимки серебряные, черно-белые, как старые сны. И я чувствую, что это только начало. Я должна их сохранить. В своих желатиновых клетках. Чтобы потом, когда-нибудь, понять. Или хотя бы не забыть.

Из дневника одной сербской девочки.