Глава 11

Ташкент еще не обронил листву и стоял, полыхая багряными всплесками кленов, сады и виноградники на горных трассах щедро одарили покладистых декхан богатым осеним урожаем, середина сентября доносила до власть имущих и не имущих запах спелых яблок, груш, айвы, хурмы, а так же для входящих и выходящих, а потом опять входящих, иногда — уходящих… По вечерам в южных горах свежело, и оттого с наступлением темноты на пионерский, артековский манер за территорией изолятора те, кто оказались на «химии», баловни судьбы, как иначе, и не представляющие тягот тюремной жизни вольнонаемные жгли большие костры «гулханы», киргизы, которых в этих краях есть, называют такие двумя буквами «от». Петр  любил, закутавшись в чабан, просиживать у огня долгие, томительные часы перед отбоем, у него был сюда свободный выход, атмосферу севера  оставил на прежней командировке, свернул в пласт и засунул куда положено другим героям заключения, пусть теперь они докажут, сами на что способны, без него, боясь обидеть радушных чабанов, у многих у которых из карманов торчали сиреневые и зеленые купюры, заталкивал себе в рот жирные, шипящие куски мяса, если запивать узбекскую еду холодной водой, вмиг заворот кишок, если пастух занесёт над вами кривой нож и скажет, жизнь или смерть, спросит, в Средней Азии мужчина обязан между намазами сердиться, как бы дико не звучало, надо схлестнуться с ним  мертвым взглядом и ответить, каждому своё, тогда он вас не убьёт. И всякому разное: вечная проблема, выбор между долгом, совестью и такой малостью, как комфорт продолжения своей никому не нужной и грешной жизни, пустой и никчемной, коптящей темно-синее азиатское небо.

— Это кого нам такого привезли, — ворчал старший опер капитан Джураев, откинувшись на покрытую яркой курпачой спинку скамьи в комнате семейных свиданий, на время забыв о существовании договорённости не трогать Петю, а самое главное, не торопить, — важный гусь! — Готов успеть съехать с зоны, у гулхана обычно не вели шумных разговоров, не веселились, друг другу не подмигивали,  вполне устраивало.

Подготавливая ограбление в уме, мысли передвижение в воображаемом пространстве, днём он подолгу гулял в окрестностях разрешённой территории, иногда пропускал обед, но никогда не жалел об этом, о том, что так запоздало в жизни общается с искусством. Иногда приходила в голову отчаянная мысль бросить свой чин и убежать, уехать из страны, скажем, в соседний Пакистан или Индию, найти в горах посильное дело где-нибудь в заповеднике имени великого художника Рериха или мусульманском лесничестве басмачей и дожить оставшиеся ему дни в покое, смирении и здоровье. Сделать этого он не мог, себе не принадлежал, потери среди братвы, случившиеся в последний год, были столь велики, что он не мог о них не думать, не смел, честный Вор, как бы ни гнал от себя скорбные мысли: Факира и Циклопа уже нет, зарезали, Большой Федя умер в областной больнице МВД, кто в Краслаге мог заменить Факира? Однажды на прогулке принял твёрдое решение все же когда-нибудь подробно написать о том, что случилось с ним и его «семьёй», о чем потом попросил Студента, в неприступных горах снежных Гималаев у того уже было облюбовано место, где он подолгу просиживал с «Книгой сумерек», княжество Сикким, время и ветра обработали там горную породу так, что из цельной кварцевой скалы получился настоящий самозникший письменный стол с креслом. Целыми неделями он бы проводил за этой сотворенным природной пустотой исполинской каменной партой и исписал бы своим аккуратным воровским почерком толстую общую тетрадь об ужасах ГУЛАГа, подробно описывая все, что произошло с ним за столько лет, и что он обо всем этом думает и считает, не забыл бы написать и о том, что ему втолковал Цыган, дела должны делаться через одного, не может быть у бригады в ОПС двух голов, пусть решает кто-то один.

Церковного сразу узнал, полковник дал ему большую, цветную, переснятую из его первого тюремного альбома фотографию, улыбался на фоне медресе в Ургенче, мраморные зубы, смоляная борода, русский, на вид полный беспредельщик и войдот, грабит церкви. Сам приблизиться не старался, все равно встретит, встретил за столом в столовой, за время нахождения в ташкентском централе Петр привык к хорошо сервированным столам, этот удивлял роскошью, чувствовалось, дежурный «сильвестр»  не раз перетряс хозвзвод, командир котрого ездил на чёрной «волге» ГАЗ 2410, ножи-вилки-бокалы вряд ли были казенными, опять же постарался церковный вор, позаимствовал на время у какого-нибудь известного минарета, шахский фарфор из Персии, богатые узбеки предпочитают тяжелый голубой хрусталь, сидели, как на больших приемах, свободно, громадный стол позволял снять чопорность, которая была, зеки себя сдерживали, всё-таки не свобода. Заведующему, «сильвестру столовой» помогали два «официанта», шныри из баландеров, по какому-то неуловимому Пётру знаку быстро разлили присутствующим водку и коньяк, что кому. Смотрящий встал и попросил минутой молчания почтить память того, ради которого они сегодня здесь собрались, умер их коллега Шакиров, Человек той формации, которую ковал Бриллиант, ковал и пел свою длинную колымскую песню, начатую на Соловках в молодости, стали говорить о других Ворах — Валериане Кучулория, Шакро Какачия, Резо… — наверное, адресуясь прежде всего к тем нескольким мужчинам за столом, что были ему не знакомы, по виду грузин, знал о них мало, Петя ещё раз ощутил, какой мистической магией обладает целенаправленное воровское слово, услышав один раз, остаётся в памяти навсегда, крайним поднялся и произнёс тост тот, с кем ему предстояло скоро грабить музей.

— Как каштаны в Тусе расцвела наша дружба с нашим покойным! Выпьем за то, чтобы у них там, там, где он есть, есть, ему было, было хо-ро-шо! —  Кайфуй ВорАм, Петр не рассчитывал выпить более одной, двух бутылок армянского коньяка «Ах, Тамар», горячо им любимого, столы были тесно заставлены, решил, сколько сможет, три, как же отказаться, 2; осилил, раздробил. Взволнованные речи не мешали бесшумным официантам-рабам в робах с повязками без устали сновать взад-вперед, меняя холодные закуски на горячие, одни деликатесы на другие, выставлять все новые и новые батареи охлажденного шампанского и пива, принесли горячее, плов, который, как объявил смотрящий, по такому случаю варил сам, по этой части чародей и кудесник, если бы с таким же мастерством совершал преступления, воровал, тут бы не сидел. Из окна были видны зажженные огни соседнего с тюрьмой кишлака, тьма манила и дурманила, тьма всегда дурманит. «Завтра выйду и не вернусь, — созорничал в мыслях Петр, — вот забегают! Банкеты прикроются надолго!» К плову появились другие лица, некоторые сотрудники администрации, которым сразу принесли самсу, начиненную рублеными бараньим ребрышками, если честно, Петя с удовольствием съел бы вместо неё хрюканину в кисло-сладком соусе по-китайски.

— Подожди, сейчас клюквенной принесут, — крикнул кто-то из-за стола, едоки грохнули от хохота.

— К кофе, — негромко добавил Петя, «клюквенным» на блатном языке называется церковный вор или карманник, церковные купола внешне похожи на оболочку ягод этого болотного растения, у фирмы «Боллз» есть ещё клюквенный ликёр. Иконы, богатые оклады, ценные церковные книги, утварь, деньги приходской кассы, ценности и пожертвования, не имея ни грамма совести или страха перед загробным воздаянием, забирают все, жертвами чаще становятся женщины, они более эмоциональны и, когда молятся, не думают о том, что в часы службы в святом месте кто-то может покуситься на их личную собственность. Воров, специализирующихся на кражах из церквей икон и прочего, нигде не любят, наказание за подобное деяние более строгое и в уголовном кодексе, то, что отдали, принадлежит церкви, и народ, кому понравится такая криминальная ересь, это святотатство, в храмах укрывались при татарском иго, укрывались от страшных врагов, бывало, не трогали, и ученые, исследователи, церковь место молчаливого диалога со вселенной, иконы, кресты и подсвечники невидимо освящены, в православии несанкционированная комиссионная продажа простых икон через магазин смертный грех; встретились колдун и великий грешник, которого ни одно кладбище к себе не возьмёт, выплюнет, как земля выталкивала много раз на поверхность гроб великого Лаврентия.

— Такого десерта нет, — не понял «официант», — есть «Птичье молоко».

— Надоил! — Снова хохот. Имея представление о реальной изнанке жизни гораздо лучше, чем в церкви, «клюквой» иногда в местах лишения свободы называют её, церковные воры были богатыми, и даже очень, но без репутации, которая в этом слое пересечения различных субкультур дороже, в ВорЫ не принимали, «клюква» сдавала всех.

—  Разве я до сих пор давал вам повод сомневаться в своих словах? — обиделся церковный, напившись, Петр поманил «клюквенника» к себе, как мог, посадил на диалог.

— У тебя с ушами проблемы есть? Нет? Привет! — Послужив сигналом к завершению, раздалась сирена на вечернюю проверку, недогулявшие прекратили басяво батониться, стали переходить на плац на улицу, где лагерный оркестр наяривал жизнерадостные ритмы советских эстрадных песен.

Мотаясь по миру не раз, я насмотрелся всяких рас,
Настырных, бля, забитых, оголтелых,
Расизма в сердце не держу, но за кого, я вам скажу,
За белых, бля, за белых, бля, за белых!

Завели «Березку», плохо понимающие русский язык узбеки поворачивались вправо-влево и покачивались, ИЛ-86 для них был не самолёт, а бар в ташкентском районе Чиланзар.

— Голоушие! Башлыки накиньте, — арестантов попросили надеть кепки-фуражки, шапок на Таштюрьме не дают, если солидол зоны будет на проверке стоять в высоких каракулевых шапках, получится «Белое солнце пустыни».

— Звёзды видно, завтра будет вёдро, — сказал один казах из Сибири.

— Удачи в обе гачи! — засмеялся оренбургский немец Депнер.

— Чтоб не носить друг другу передачи… Кончай вошкаться, — подбежал «сильвестр столовой», — домой идите, а то будет мне гвоздодёр! Начальник караула скоро прилетит чай пить, такая выдерга. — Половина была с Урала или Дальнего востока, в «маечку», целлофановый пакет Петя с Клюквой положили себе несколько кусков зачетного тортА.

— Как доехали? —  спросили вечером в бараке Петра кавказцы.

— Слава Богу, никаких происшествий, теперь рядом с вами, душа спокойна, — Петр специально оставался с ними на «вы», не любил удаляться от своих дел.

— И есть Люди, которым мы не могли отказать в помощи, — по-воровски обнял его Биджо, — неужели вы думаете, что я мог вам в такую минуту? — Он воздел руки к потолку, закатил глаза.  — Отказать! Оттого и срочный вызов, приехали сюда решать и наши, и свои проблемы! План придумали?

— Завтра надо нас с ним выпустить в город, — утром Петр зашёл к заму по режиму. — Нам с ним желательно днём попасть в музей, нужна неброская одежда.

— Рад бы, да не могу, — приветливо ответил Джураев. — Только в пределах «химии»! Могут быть проблемы. — 5 км.

— Он тоже должен быть со мной, работать ему…

— Нет.

— Что я вас учить должен?! — взорвался Петя, сразу успокоился. — Найдите! Способ?

— Свозим вас как бы на суд... Посмотрите из окна, провезем со всех сторон, дадим план, мимо каждый день хожу, сложного ничего, потом получите инструменты. Переведите их на крытую, — Петра с церковным вором перевели в комфортную камеру на двоих с душем, электроплиткой, холодильникам, двумя пляжными вентиляторами, телевизором, радио и даже набором кухонных ножей в самое дальнее, глухое крыло тюрьмы, на жаргоне «монастырь», раньше здесь приводили в исполнение смертные приговоры. Двойные двери и тройные стены, бетонная шуба почти не пропускали звуков снаружи и изнутри, вор оказался человеком глубоко верующим, знающим «Библию» лучше записных семинаристов, историю религии, где когда случился какой собор, что на нем приняли.

— Мечети граблю, чтобы отомстить, — Клюква сжал крепкие и сильные челюсти, Петя удивился, ни одного пломбированного зуба, он что, гложет кальций.

— Остальные?

— Все — сказал он, — синагоги поджигаю, мщу евреям, куролесю! Один раз в Монголии ограбил буддийский храм, много взял, там у этих лам кучами в проходах, как в театре, золото, серебро, жемчуга, не обращают внимания! Используют в красках, одежде, чаши из рыжья льют, которые поют, хочу в Индию, — признался он, — украсть Шиву.

— На кол посадят, если встретят.

— Могут! — Сидоренко бы такого в Афгане пустил на свадебный плов.  Из каких побуждений уверял, церковь неправильная конструкция в любой конфессии, Бог в душе, все ламы, муллы и попы духовные материалисты. Коллекционируют пожертвованные им деньги как ещё одну вещь, которую можно поставить на полку в собственной и так уже заставленной донельзя священным реквизитом комнате, что толку, что кто-то надел рясу, отпустил бороду или побрил голову, если в душе нет веры. Вера одно, церковь совершенно другое, это гадское.

— А как им отдаются монашки всем? Ты пробовал? У меня сразу на лысую стоит! — И насиловал.

— Богохульник ты, — сказал Петр, — надо тебя отдать Шиве на съедение. — Клюква не сдавался, церковь придумал Сатана, а его престол в Палермо.

— Почему не в Ватикане? — спросил Петя.

— Там его наместник, дьявола послал на Сицилию святой Августин, 12 апостолов убили Христа, чтобы спасти мир.

— Можешь с проповедями выступать, — разрешил Петр.

Он бывал в Ташкенте и раньше, один раз там собралось пять ВорОв, ему нравился памятник из темно-зеленого гранита с красными прожилками, сделанный криминальным авторитетам братьям Григорянами, погибшим в перестрелке с городской милицией после войны, дерзкие ребята, искали скрывшихся от возмездия в сытом тылу сбежавших туда «сук» по приказу самого Варшавы, де-юре просьбе, как и обещали, поработали в республике «от души», накосили, совершенно глупо погибли при обычной проверке документов, почти закончив.

Памятник Григорянов вряд ли напоминал кладбищенское надгробие, вполне мог быть выставлен на любой художественной выставке в Лувре в Европе, чувствовалась твердая рука питерского ВорА Варшавы из козырных, вкус. Хороша была и низкая, отлитая по эскизам из фильмов про итальянскую мафию литая бронзовая ограда без единого зазора, чудо лепки, как у крестных отцов, с ангелами с распростертыми крыльями, и зелень, дубы, ивы, тополя, на кладбищенской земле деревья растут быстро, кусты роз, бродяги бывали у братьев почти каждое воскресенье, потому могилы были полностью ухожены. У памятника Петр пробыл долго, когда начало смеркаться, спустился с кладбищенского холма, сам склеп со всех сторон окружала мощная бетонная ограда из плит перекрытия, поставленных вертикально, железобетонная крепость, серьёзные Люди оставили без панелей перекрытия пятиэтажку. Тогда было начало 70-х, и все попытки обвиняемых в судах СССР добиться справедливости оказывались заранее обречены, на справедливость жители Союза могли рассчитывать только при изменении общей обстановки в стране, когда само время больше не сможет терпеть Бровастого и насаждаемого им повсюду кумовские нравы и порядки.

Сосуды Якубходжи стояли в ташкентском Государственном (проспект Ш. Рашидова, д.3) на обычном, отведенном им с первого дня почётном  месте, фоном служила деревянная панель из трех старых резных створок дверей, которые откопали в Душанбе, несколько состаренных вековым песком досок, через неделю урок привезли. Дав по голове сторожу фомкой, милицейский пост на пару дней перевели, отключив на пульте у входа сигнализацию, снимая тяжёлые сосуды с полки, Петя горько усмехнулся: теперь ему нужно думать не о том, как они смотрятся или какое впечатление произвели на его нежеланного подельника, а что следует предпринять в связи с успешным окончанием кражи, жук, желаю успешных краж. Сам собой выплыл вопрос, откуда на севере узнали, что внутри, ведь это надо делать специально?

Если бы не традиционная для этих мест форма, не роспись, известная как наманганская и классифицированная давно, Петр, который разбирался в кражах, подумал бы, что это банальный новодел, тяжесть сосудов поразила. Клюква объяснил, глины здесь ровно столько, сколько необходимо для придания им формы и обжига, остальное тонко выверенные пропорции драгоценных минеральных наполнителей, горные породы, дающие такой стойкий цвет, не подвластный времени, секрет утерян, главное свойство прочность. Подонок, заставщий страдать религиозных адептов любых вер, горячо убеждал, за долгий век эти предметы не раз роняли, показал, где, другой сосуд, имея такие зазубрины, наверняка давно бы раскололся, лопнул, они нет, главная тяжесть оттого, что внутри облиты толстым слоем особой королевской эмали лазурного цвета, бирюзовой, в основном состоящей из серебра, покрывающего метеоритное железо, на Земле аналогов не имеющего, и краски, треть или четверть неизвестных компонентов эмали и составляла тайну старых мастеров, серебривших этим составом особую керамику. Несомненно, сосуды предназначались для особ царских, правителей, двое цвета спелого абрикоса, оранжевые смотрелись под под специальным стеклом удивительно ярко. Особенно красивы были горловины, взятые в серебряный оклад, хорошо притертая серебряная пробка-крышка венчалась мусульманским символом полумесяцем, Петя восхитился, Аллах велик, допускает и такое. Клюква смотрел на них, как на фотографию, равнодушно, не испытывая к ним ни любви, ни ненависти, хотя наверняка знал о сосудах то, чего не успел узнать о них Петр, сколько они стоят, возможно, бесценны, их ваяли для долгих караванных переходов, когда в дороге ценилась каждая капля, Клюква объяснил, на Востоке подобная техника известна давно, предметы, изготовленные таким образом, ценились и тогда крайне высоко и были совершенно недоступны бедным, цена одного хороший дворец или крепость.

— Неравенство, — сказал Петр.

Конечно, ясно, старые сосуды не могли принадлежать простому смертному, а были специально изготовлены для кого-то или заказаны самим владельцем, человеком богатым и власть имущим, что в прежнее время, да и сейчас в УзАССР обычно означало одно и то же. Клюква говорил, не исключено, что глину для этих сосудов замешивали на молоке верблюдиц и крови караванщиков, погонщиков с использованием желтков, сливали, перерезали горло, подвешивали, смешивали, это не было особой тайной для тех, кто изучал местный ислам, привыкли, тайной оставались пропорции.

Караванщик из Бама, зачем ты верблюдицу бьёшь,
Влагой глаз её грустных, увы, не наполнишь кяризы,
Караванщик, ты знаешь, что дальше уже не пойдёшь,
И уже не увидишь знакомые стены Тебриза.

Караванщик безвестный, мне хочется так же, как ты,
Не познать одиночества в час, когда ярость остынет!
Кто-то верный да будет со мною у крайней черты,
В нашем мире неверном, как зыбкое сердце пустыни?

Сосуды можно было бы назвать кувшинами, кяризами, если бы они имели ручку, рассчитанные на долгую дорогу, в их стенках виднелось по три прорези для ремней, ни на миллиметр не нарушающих божественных пропорций, увидеть только с боку, попали к антиквара без ремней, предусмотрительный Клюква захватил с собой два, каждый чуть подлиннее метра, возрастом сосуды и ремни вряд ли уступали друг другу, если и была разница, то несущественная, ремни церковный вор сделал из стелек сам, на вид отвратительные, вонючие.

Сам собой выплыл вопрос, откуда на севере узнали, что внутри, ведь это надо делать специально? Специально! Он ударил церковного вора Диомида своим коротким ножом-селедкой небольшим тиражом два раза в печень, один под дых, тихо опустил на пол, улыбнулся, если бы по свободе он пересекся один на один с ним, настал бы его черёд,  в том, что после дела антихрист не станет придерживаться никаких правил, Петя не сомневался, церковные плевали на соображения морали и чести, оставив труп на месте, взял артефакты, встал на лыжи, поймал такси, поехал на кладбище, неделю прожил в склепе на хлебе и воде, горячих лепёшках, где оно, никто не знал, по ночам, отгоняя палками бродячих кошек, дремал, когда появились пацаны поменять воду для цветов и подмести, заодно и выпить, он вышел. «Пули куйган ачик ;алампирни чайнайди, коли грошей нема, закинешь на кишку и горький красный перец», — ему вспомнился покойный Григорян… Злой, маленький и вечно всем недовольный, «ачик» по-узбекски горький, «калампир» красный стручковый перец.

— Ты как, в бегах? — спокойно спросил один ростом с небольшого жирафа и такой же полосатый, пиджак, галстук, и на лице, тюрьма, испугать тенью отца Гамлета невозможно. — Чо, ты как? — повторил он.

— Пока нет, — криво усмехнулся Петя.

— Но это пока! — Громила протянул ВорУ свою клешню с буквами на ней «ВЛВ», Владивосток, Петр вкратце рассказал им свою историю, через неделю он был в столице через Краснодар.

— Делайте с ними, что хотите, — перед отъездом подарил братве украденное, предварительно положив в каждый по гайке, одну с настоящим аметистом, другую с родным ониксом, перстни. — С воровской руки! — Они были пусты, пустое дарить нельзя, кто примет пустой пакет или коробку, всю жизнь будет по работе пустым, что ни дело, то порожняк, что хотел начальник, так и не понял.

Никакого эликсира бессмертия там не было, может быть, —продать? Клюква справился бы один, зачем нужен — Петя? Чудно! Хотели убрать из лагеря с положения, отправив от греха — подальше? И так могли! Подрезать — Клюкву? Сильно — насолил? Почему выбрали его, мог Клюкву и — отпустить, Человека — не просчитаешь? Скорее всего, о Клюкве полковник N не думал, его кто-то обманул, верил, что там сыворотка из «пилюль вечной жизни», которые в старину были в ходу в Малой Азии, съешь одну, станешь навек молодым, седые волосы превратятся в чёрные, начнёт стоять, когда ветер дует, что его самого ликвидируют по доставке, Петя не сомневался, нехорошая история, кто же позволит такому — жить? И — Клюкву… Клюкву оформили навсегда ушедшим в побег, Петра по документам не проводили, официально числился в прошлом лагере без права на УДО, особо опасный, хозяин договорился с конвоем до Ташкента, сосуды практически не искали, написав в справке, не представляют художественной ценности, эксперт такой-то, много лет назад дарителя попросили указать в дарственной, которая юридически заверяется у нотариуса, стоимость коллекции в сто (100) рублей(!), иначе музею придется брать на баланс огромную сумму, оповещать всех, украли и украли. Самое главное: ничего в сосудах не было, Петр их открыл, готовясь хотя бы увидеть джина или правда стать бессмертным. Они были — пустыми.

Конец одиннадцатой главы