РЯБЬ

Белград. Город, что был для меня не просто местом, а бесконечным дыханием. Я подросток, но казалось, будто живу уже сотню лет, чувствуя каждый камень, каждую улыбку прохожих и каждую тень, что пряталась за углами. Мой фотоаппарат был продолжением моих глаз, он видел то, что другие могли упустить, и моторный привод, это чудо техники, позволял мне ловить жизнь целыми сериями, словно маленький беззвучный фильм. Сколько раз я ловила момент: смех, застывший в воздухе, полет птицы, едва заметную грусть на чьем-то лице…

Иногда я видела картинки. Нечеткие, словно сквозь запотевшее стекло, но такие реальные: разрушенные здания, пыль, силуэты бегущих людей, небо, свинцовое и безжалостное. Задолго до того, как эти картины стали кошмарной реальностью, они уже жили в моей голове, и никто, конечно, не понимал, что это. Я рассказывала бабушке, но она лишь нежно гладила меня по волосам, говоря, что слишком много читаю или слишком чувствительна. Возможно. Но эти картинки были со мной.

Однажды, в один из тех солнечных дней, когда воздух в Белграде звенел от предвкушения лета, я гуляла по Скадарлии. Старый квартал дышал историей, запахами жареного мяса и крепкого кофе, голосами, смехом, музыкой, что лилась из открытых окон кафан. Булыжные мостовые были испещрены рассказами тысяч ног, а старые дома, казалось, шептали свои тайны. Я шла медленно, прижимая фотоаппарат к груди, выбирая ракурсы, пытаясь поймать ту самую душу Белграда, что так любила.

В одном из затерянных переулков, где шума кафе почти не было слышно, я наткнулась на крошечную, почти забытую лавочку. Витрина была пыльной, а внутри, среди поблекших игрушек и старой утвари, мое внимание привлек деревянный зверек – маленький, потертый воробей, вырезанный так искусно, будто вот-вот вспорхнет. Он был таким одиноким и хрупким, что я не смогла пройти мимо. Заглянув внутрь, я обнаружила полусонного старика-хозяина, и, заплатив пару динаров, бережно взяла птицу в руки.

Стоило моим пальцам коснуться шершавой, но удивительно теплой поверхности воробья, мир вокруг меня замер. Звуки города утонули в оглушительном гуле, словно из ниоткуда. Небо стало свинцовым, а привычные очертания домов Скадарлии дрогнули, рассыпаясь рябью, как отражение в испорченной воде. Сквозь эту рябь я увидела… нет, не увидела, я ощутила те самые картинки из своих снов: знакомые крыши рассыпались в пыль, стены крошились, воздух был густ от дыма и криков. Люди бежали, их лица были искажены ужасом, который я так хорошо знала по своим ночным видениям. Это было так реально, так абсолютно, что я чувствовала запах гари и пыли, оседающей на губах.

Моя рука инстинктивно поднялась, а палец нашел кнопку спуска. Я слышала, как моторный привод захлебывается, щелчки следовали один за другим, секунды превращались в кадры, кадры – в крошечный, немой фильм ужаса, который я снимала, не отводя взгляда от рушащегося мира.

Внезапно гул оборвался. Резкий вдох. Я стояла посреди Скадарлии. Солнце снова заливало улицу, запахи кофе и жареного мяса вернулись, а смех из кафе вновь летел по воздуху. Только игрушка в моей руке казалась тяжелее, а сердце колотилось, как пойманная птица, собираясь вырваться из груди.

Я не могла просто так открыть заднюю крышку фотоаппарата и увидеть отснятые кадры. Пленку еще предстояло проявить, и это ожидание было мучительно. Лишь спустя часы, в красном свете темной комнаты, когда химикаты сотворили свое таинство, я наконец-то увидела то, что запечатлел мой верный друг. Сперва – привычные, солнечные улицы Скадарлии, такие, какими я их помнила. Но затем, на последних кадрах, там, где я снимала ту пыльную витрину, мое сердце ёкнуло. Там была едва заметная рябь, словно помехи на старом телевизоре, искажающие реальность. Никто другой, наверное, не заметил бы. Но я знала. Я поняла: мой объектив запечатлел не только солнечную Скадарлию, но и ту тень, ту рябь, мелькнувшую на границе между реальностью и моим собственным кошмаром.

Сжав деревянного воробья в кулаке, я отшатнулась от пленки. Мне нужно было прикоснуться к виолончели. Этот день, эта жуткая рябь на пленке, теперь требовала мелодии. Мелодии, что будет звучать не только для меня, но и для тех немногих, кто слышал зов моей виолончели. Это будет мелодия о лучике света, что хрупок, и о тени, что наступает. Белград все еще дышал летним теплом, но я уже чувствовала, как воздух становится тяжелее, предсказывая бурю. И я знала, что скоро мои картинки станут реальностью. И тогда не будет никаких рябей на пленке – только боль и пыль.

Из дневника одной сербской девочки.