Апрель

37. АПРЕЛЬ

Странный странник
не отсюда,
а откуда-то извне
жизни, мира, даже чуда
по промерзшей целине
сквозь ольшаник,
сквозь тростник
пробирался напрямик.

А за ним по перелескам,
где-то всплеском,
где-то взблеском,
первоцветы, как следы,
оставались и бурлеском
возле каменной гряды
разгуделся толстый шмель,
будто бы виолончель.

Я раскинул напрочь руки,
шею выгнув до небес,
закружил, как в центрифуге
и исчез,
утратив вес,
лишь один остался стойкий
апельсиновой настойки
сладкий запах на весь лес.


38. 3D-ШАХМАТЫ

Логика шахмат неумолима -
всё, что не логика сразу мимо:
болен, подпил, от жены устал?
Будет вполне предсказуем финал.

Болен Тиберин алкоголизмом,
басням подвластным и афоризмам,
а как поссорится он с женой -
в шахматы ходит играть со мной.

Любит Тиберин многоходовки,
но простоваты его уловки,
значит подставиться надо так,
будто и ты не вконец дурак.

Нынче Тиберин совсем в хламину:
«Ща раскатаю, как Украину!»
«О! Будапештский у нас гамбит?»
"Ишь ты! Все вызубрил, паразит!"

Пьет, прихватившись за подреберье,
я же тем временем тихо двери
здесь и вот здесь открываю, чтоб
вдарил по мне он внезапно в лоб.

Шепчет: "Господь, надоумь страдальца!» -
слишком уж пьян. Это ж проще пальца!
Ладно. Подгоним его ладьей:
«Ферзь ваш под боем. Под боем!» «Ой!»

«Так мы!» «И снова под боем!» «Снова?
Вот же засранец! Сюда!" – готово.
Смотрит на доску, яснеет взгляд:
"Знаешь, Словесник, тебе ведь мат!"


39. БУЧА

Черт! На улицах трупы... Трупы!
Труп у каждой лежит халупы,
и внутри, и в подвалах... Черт!
Дети, женщины вперемешку -
труп зашел закусить в кафешку,
труп в песочнице распростерт.

Это вымысел? Небылица?
Как такое могло случиться?
Чье безумие? Чей приказ?
Разум плавится от нагрузки -
если б выбрал не Трясогузки,
я б мог выбрать жить там сейчас.

Телеграм, новостные ленты,
генералы и диссиденты -
у кого мне искать ответ?
Кто я?! Где я?! Спокойней! Тише!
Ведь рассудок всего превыше...
Фейк. Подстава. Какой-то бред.


40. ЗНАКИ ПРЕПИНАНИЯ

Ела мармелад из кизила,
писала, старалась, изобразила,
еле-еле смог разобрать:
«Не сочинение, а прямо байка -
возвращаю Равшане тетрадь. -
Вслух прочитай-ка!»

«В Трясогузки пришла весна
и птицы
на деревьях запели люди
ходят по улицам допоздна
парники и теплицы
в первых ростков изумруде
старичок на завалинке
рассказывает небылицы
и улетает гогоча маленький
плотный косяк
закуривает полицейский
и выдыхает дьяк
Мир гиперборейский...»

Хохочем, будто над клоунадой:
«Вот так словесный джем!
Это исправить бы надо!»
Задорно и горячо
всхлипывает: «Но зачем?» -
уткнувшись в мое плечо.


41. ПОСЛУШНИК

На перемене
нашел от всех в сторонке
Юдина у окна:
«Весна!...
Девчонки,
как звезды на сцене -
о боже ж!
И только ты
не можешь
вылезти из нищеты.»

С ухмылкой
на сменку его смотрю:
«Кеды наследство деда?»
В пылкой,
свойственной лишь
бунтарю,
нарочитости задник кеда
выставил напоказ,
того, что с дыркой как раз.
Смешной кибальчиш!

«Это всё не беда,
если веришь в бога -
бог поможет всегда!
А вот тебе и подмога,
уши развесь, -
епископ у нас приболел,
ножки болят,
а в быту у каждого уйма дел,
то там, то здесь,
и он ведь чертовски богат!»

В глазах вниманье.
Очень серьезен на вид.
Молчит.
«Я сказал ему про тебя -
он примет службу твою, любя.
Готов к нему в послушанье?»
Сомненье мелькнуло в глазах,
не согласится же - ах!..
А он без лишних слов:
«Готов.»


42. Ayawaska

Я знаю, как подглядеть,
разведать любимой сны,
проникнуть в них, как медведь
к Татьяне из глубины
сугроба, в ночной покой
с протянутой к ней рукой.

Я пью «вино мертвецов»,
иду я в полночный сад -
раздвинул ветки кустов,
вошел в них и вот изъят
из мира простых вещей,
как будто бы я Кощей.

Как странно! Экранов свет
среди прошлогодних трав.
Транслируют телебред -
гламур и военный снафф
и в каждый любой момент
то тут, то там президент.

Иду и тревога вдруг,
как речка из берегов
нахлынула  – ясен звук
крадущихся вслед шагов,
я, ужас едва тая,
крутнулся, а это – я!

И слышу я голос свой:
«Не бойся, Равшана! Ах!
Быть вместе нам не впервой
в реальности и во снах.»
И нет для побега сил...
Он ближе - и кисть схватил.


43. ГОСУДАРСТВЕННАЯ ПЬЯНКА

Парламент Трясогузок!
А я в нем депутат.
Наш круг чертовски узок
и каждый всем тут брат.
По пятницам собранье,
где мы творим закон -
индюшка на закланье
и вражеский бурбон.

Наш спикер – это тетка
по кличке Похмела,
она решает четко
текущие дела:
что надо сразу примем
без лишних якорей
не в буйстве подхалимьем,
а лишь бы поскорей.

И вот – за стол! «Работа
такая уж у нас!» -
супруге скажет кто-то
придя под первый час,
поставили в предбанник
мы мойку и плиту,
а стряпает охранник -
что делать на посту?

Накинув пару рюмок,
я говорю: «Фигня!
Среди всех прочих думок
одна грызет меня -
едим мы то индейку,
а то вообще харам,
но вброшу я идейку –
крольчатины бы нам!»

«О да! – гудит застолье -
Кролы! Етит их мать!
Вот я на Ставрополье!..
А я!.. Но где же взять?...»
И чтоб унять бесчинство,
я поднимаю тост:
«За Родину, Единство!
Кролов найду я. Prost!»


44. ВОЛЯ УДУ

Воля уду -
удовольствие!
Взял зануду
на спокойствие -
снял трусишки
с желтой кляксою
я с малышки:
«Будешь плаксою,
верь мне, сразу
дам пощечину!
Вмиг заразу
обесточу – ну?
Ясно?» Робко
давит неканье,
только попка
по коленкам мне
ездит, трется,
а на щупанье
там болотца
слышно хлюпанье.
Я со страстью
обнял, выел ей
губы пастью -
манна и елей!
И – на спинку,
ножки в стороны,
вниз ширинку,
словно бороны
брюки через
поле платьица...
Птенчик перист -
не спохватится!
Ждет! И снова
поцелуями
без полслова,
будто сбруями
в упряжь тройку,
впряг, примятую,
жестко в койку,
уд свой радую...
Хороша же!
Сладко стелется,
стонет даже,
как умелица,
мастерица,
не монашенка,
и сочится
Маша, Машенька.


45. ВОЗВРАЩЕНИЕ ЗИМЫ

Под утро, как из снежной пушки,
откуда-то свыше
шквал ударил по крыше,
так, что в шкафу зазвенели кружки,
вскочил с постели,
за окном
белым-бело от метели в апреле-
ломит зима вероломно и напролом.

Одинокий фонарь над въездом
кажется в пурге, как маяк, миль за́ сто -
вывернут под тяжестью наста
норд-вестом,
и удар за ударом
снежная канонада!
Раз проснулся, займусь самоваром,
баню вытопить бы надо.

А во дворе поджидает расчет расстрельный -
ветер, дождь изо льда и вьюга:
«Пли!» – вот же подлюга,
огонь прицельный!
Оскользнулся, глотнул снежочку
и в ледяную кашу
падаю на пятую точку,
исполнив танец, подобный чардашу.


46. СЧАСТЛИВАЯ АВАРИЯ

«Я провалилась в люк.
Папа меня убьет», -
сыпется с черных рук
крошками черный лед.

«К вам по тропинке шла...
Вьюга в глаза... И - хлоп!»
«Как ты сама? Цела?»
«Вроде бы... Только лоб...»

«Дай-ка сюда, взгляну -
это простой синяк...
Что ж, раздевайся! Ну!»
«Голенькой?» «Ну а как?»

Тянет Равшана: «Нет...»
«Так и пойдешь домой?
В бане котел нагрет,
жар от печи стеной.»

«Я тогда там сама...»
«В баню одна? Вот чушь!
Ты ведь сошла с ума?
Баня тебе не душ!»

«Может я в душ?» – опять.
«Знаешь. Холодный он.
Сопли потом гонять
будешь, как Агафон.»

Снял с нее куртку: «Здесь
все хорошо, лишь грязь...»
Льда и помоев смесь
вытряс из бот, смеясь.

Всю догола раздел
и завернул в халат:
«Тряпки мы между дел
в стирку на автомат.»

Смурзанное белье
я в центрифугу - плюх!
И - на плечо ее,
словно матросы шлюх.

Так, через снежный двор,
выбежав на мороз,
ловко ее, как вор,
в баню к себе занес.

Сбросил шмотье - семь раз
тикнули лишь часы,
плавки одни припас,
ноет: «И вы трусы!...»

«Ладно, раз просишь. Вот!»
И, как пружина, вмиг
шмякнул о мой живот
жилистый озорник.

«Ух ты!» Халат на пол
скинул с нее и в зной
за руку с ней вошел,
будто бы муж с женой.


47. В БАНЕ

Липнут листья -
из березок
хлесток веник мой,
маю кисть я!
Мята, досок
запах смоляной;
и укропа,
и шафрана
я добавил в пар, -
из сиропа
вся Равшана,
пот ее – нектар.

Жалко, жалко
мыть ребенка -
на полке́ лежит.
Вот мочалка,
а душонка
жмотится, как жид;
я от шторки,
въевшись с краю,
будто бы терьер,
сгрыз оборки,
пот вбираю -
новый Парфюмер.

Вот и в мыле,
для потехи
сам его варил,
как варили
в древнем цехе
маги от бацилл.
Здесь был строже:
«Да! И точка» -
несмотря на гам:
втиснул в ложе,
как щеночка,
всю помыл. И там.

Полотенце,
гребень, шлепки:
«Ты без сил, поди!» -
вздел коленце
ей по попке:
«В раздевалке жди!»
Вывел пуську,
выдал чашку,
села на порог:
«Я вприкуську» -
пьет вкусняшку,
липовый чаек.


48. ПАСХА

Из церкви едем к мэру разговляться -
всю городскую знать вместит палаццо
в барочном стиле с тьмой кариатид,
шедевр архитектурного эрзаца!
«Друзья, не разогреть ли аппетит? -
искрится мэр. – Словесник без фужера!»
Лишь Цербер, первый заместитель мэра,
стоит в углу и на меня глядит.

«Прошу к столу!» И расцветают лица,
здесь фауна любая – мясо, птица,
нашлось местечко сёмге и угрю,
а в центре кролик лакомо дымится,
как следует пирушки главарю.
Епископ льнет ко мне (такая душка!)
и шепчет заговорщицки на ушко:
«За мальчугана я благодарю...»

Тиберин страстно увлечен ногою
вчера добытой лани, а другою -
судья, цепляет вилкой ананас,
и цедит: «Запад не дает покою!»
Играют архаичные «На-на»
с Аллегровой, и прокурор, танцуя,
подхватывает: «Обращусь к отцу я.
Что ж эти черти вечно прут на нас?»

«Зажрались! Ведь у них идет гречиха
на корм скоту! Не знали в жизни лиха!
Не вскапывали в поте огород!
Но только голод подкрадется тихо
поймут они и наш тогда народ,
тогда и к нам проймутся милосердьем!» -
и выпивает рюмочку с усердьем,
котлетку золотистую берет.