Здесь мебель красного ореха

Здесь мебель красного ореха,
и с прошлого по залам эхо,
где тихий нарастает гул.
Чуть подороже рядом стул.
Корнет на стенах в эполетах,
и дамы в шляпках по каретам.
Картины с прошлого не врут,
наискосок стоят во фрунт.

Вот пистолет на чёрной полке,
пресечь готовый кривотолки,
истёртый чей-то портсигар,
ножом зачищенный нагар.
Цветок похож на декабриста,
и ветки — пальцы гитариста.
Как по басам — по именам
из прошлого играют нам:

Сейчас войдёт Бестужев-Рюмин,
с петлёй упал, но всё же умер.
Скрипит по-старому паркет.
С картиной спит искусствовед,
а на табличке "Осторожно":
не трогать то, что невозможно.
Смотри сквозь суженный зрачок —
все двести лет в один глоток.

А я смотрел: лежали пули —
и чью же жизнь они сглотнули?
Кичился дулом пистолет:
ведь без свободы счастья нет.
Стволом зрачок до сердца сузил:
любая пуля срежет узел.
Лукавый взгляд в открытый лоб:
кого сожмёт опять сугроб?

Кого положат на салазки?
Ответ простой — всё было в сказке.
Картины есть, а нас в них нет.
Открыл глаза искусствовед,
зрачок желтее взгляда кошки,
звенят серебряные ложки,
и книги в тысячи томов.
Из них выходит Муравьёв:

Посланник с прошлого — Апостол
с улыбкой, словно богом создан.
На старый, в красной коже, стул
присел и воздуха глотнул.
Спросить его: О чём вы пели,
когда со снегом на шинели,
когда тот снег был тоже чист,
когда цветок цвёл — декабрист?

Как проглядели? — не отвечу.
…А может быть, сгорели свечи.