Юфим

 Есть на левом берегу реки Волги, километрах в пяти
от затона, именуемого Памятью Парижской коммуны,
что вниз по течению реки, красивейшее место, каких
на Руси множество. Место это величественно, как сама
река, а величие его в том, что на круче стоят три дуба, три
богатыря русских. Всматриваются с высоты в бескрайние
просторы, слушают плеск волн, да и сами рассказать
могут многое, когда подойдёшь поближе и услышишь
шелест их листвы.
 В прошлый раз они мне поведали, как возле них про
плывали купеческие корабли с товарами со всего мира
к Макарьевской ярмарке. Да как их, при неуплате дани,
настигали на маленьких судёнышках-коломенках местные
в ту пору разбойники.

 Ранее рассказывали о тяжёлом труде бурлаков. А в этот
раз, когда мимо прошёл трёхпалубник «Маршал Жуков»,
погрузили в воспоминания после военной поры, когда
я был ещё совсем мальчишкой.
 Хорошо у нас в посёлке. Дома наши стоят один другого
краше, утопая в весеннем цвете вишен да яблонь.
У домов палисады все в цветах. Машины тогда в ред
кость были, больше лошадки. Детворы было много, оде
жонка на нас ношеная-переношеная и, как правило, не по
размеру, со старших братьев да сестёр. А игры всё массо
вые: лапта с чижиком, «казаки-разбойники» да вышибалы,
а то и в прятки играли. Есть нас домой силком загоняли,
нам бы весь день, да на улице! Смех, стук, гам, свист… Из
за угла выбегает девчонка Катюша: «Юфим, Юфимка едет!»
Мы, словно годовики-жеребята, враз пятками по земле
застучали, будто дробь барабанная тревогу пробила. И
всё на вздохе едином: загремели засовы калиток, а кто-то
из ребят в палисадник, кто-то за дровяник схоронился,
замер. По улице с трудом, асфальта не было, по земле
катилась тележка Юфима. Была она длинная, на малень
ких громыхающих колёсиках. Инвалидных колясок тогда
не было. И очень низко, пугающе низко, так как ног не
было по самое туловище, сидел на ней Юфим. Он был
в своей неизменной старой солдатской гимнастёрке,
огромными руками отталкивался от земли деревянными
колодками. Нам всем было очень страшно, и мы, затаив
дыхание, ждали, когда же он проедет. Наиболее смелые, в
том числе и я, подсматривали и видели его мужественное
лицо с въевшейся в кожу пороховой гарью и почему-то
виноватый, виноватый взгляд. Наверное, оттого, что за
метил, как нас, малых, пугает.
А потом, когда он проезжал, старательно проверяли,
все ли из нас на месте. Теперь я Юфима вспоминаю каж
дый раз, когда что-то напоминает о той страшной войне.
А первый раз я вспомнил всё это не здесь, у трёх дубов, а
в больнице. Привезли на скорой человека заслуженного,
художник именитый, ученики по всему свету. Да вот горе – 
горбат. Уборщица тётя Дуся моет палаты. С какой-то кри
вой, даже брезгливой улыбкой говорит ему: «Убогонький,
ноги подымай!» И нисколько не сомневаясь в правоте слов
своих, продолжает: «Ну, почто едоки страшные живут!»
Я только хотел рот открыть, а он меня жестом руки оста
новил, мол, не надо, их не изменишь, а я к этому привык.
Помню, бегал я к заведующему отделением и в сердцах
всё высказал. А потом, уже оставшись наедине с собой:
«Прости нас, Господи! Прости нас, тех малолетних, Ефим
Иванович! Тебя так война изуродовала, а мы… добивали,
так, выходит, добивали…  И ещё прошу, Ефим Иванович,
если это возможно, прости тех, кто нам, малым, нагова
ривал: «Будете озорничать, Юфимка приедет, схватит и
уволочёт. Похоже, в своё оправдание перед святой па
мятью о Ефиме Ивановиче я рассказал дубам о том, что
многие мальчишки с нашего посёлка стали офицерами,
а теперь и мой сын офицер и внук старший в кадетском
корпусе. С палубы теплохода «Маршал Жуков» раздался
сигнальный гудок. Теплоход так же, как Ефим Иванович,
который не хотел заставлять нас, малых, долго пережи
вать, быстро скрывался за поворотом реки, оставляя за
собой водный след. След этот постепенно сглаживался
и исчезал. Да только над следом, оставшимся в памяти с
детской непоправимой ошибки, время, похоже, не властно.