Глава 7

— Што ты, кумко-галубко, ясі?

— Лавэ, куме!

— Дай же ж и ты мне?

— Ото! Каб я табе давала?… Пайдзі дый на лавэ!

— А гдзе ж я буду лавэць, калі не ведаю гдзе?

— Вот ідзі за мною, то я табе пакажу!

Алексей Симеонов, «Русские блатные»

— Где тир, — ответил Студент Сергею, когда он спросил, где они стреляют, — по проспекту Вернадского, не доезжая до метро слева, двухэтажное красное здание. Вниз от входа. Там, где морг МГУ. — Студентов, умерших от перегрузок или погибших на лекция, свозили туда, ноги штабелями. — Раз в неделю! Оттуда в главный корпус, в ГЗ в бассейн, можно у Славы постоять на грушах. — Автор не хотел говорить с профессором на эти темы, что-то рассказывать, было и было, но раз начал, держи марку, иди до конца, всегда был таким. Если у вас есть с ним какие-то терки, давайте встретимся, побазарим, вы ему набьёте, он вам, вопрос закончен.

Когда  Студент увидел вошедших, бросил штангу, в его случае вылилось в жанр «и студент, и смотрящий», энергия пласта взорванного сознания, привычным жестом потрогал в кармане куртки свой пистолет, успел, подобные круги и компании очень скоро получат звучное название «группировки», через 20 лет послужат объектом неоднозначного эстетического художественного осмысления в фильмах «Бумер», сериалах «Бригада», «Бандитский Петербург», «Русский транзит», ещё нескольких, тогда смотрели «Крестного отца», радикальная ревизия российского общества начнётся очень не скоро. Много спиц образуют колесо повозки, пустота меж ними делает возможным движение, бандиты обожали пустоту, пустые глаза тех, кто брал на себя роль великих палачей посткоммунистического режима после-Ильича, и последовавшей за этим псевдо-перестройки, которой не было в России, которую мы потеряли, руль остался у тех у кого был, ОПС рыли яму обществу и себе, разрушали, чтобы новая страна заложила фундамент, дети 90-х должны быть благодарны обоим сторонам.

— Ну, тебе повезло, — вздыхали однокурсники. — Ходил в качалку! Половина одноклассников в ПТУ, счастливое будущее! Живешь на окраине Москвы в гетто, как король, а мы? В центре, родители мажоры, ходим на работу. Где ж нам их взять таких друзей, как у тебя, отщепенцев со спутниковыми телефонами, золотых маргинальных отбросов общества, научи? — Девушки просили, познакомь.

— Они бандиты!

— Хотим, хотим, хотим!

— Что произошло?  — Студент не сразу понял, такой гость, как Евгений и без охраны а Фомой и Хамидом впридачу, у Хамида глаз подбит, Похлёбкин на кулак дует. Сюжет.

Только веснооою
Тают снегааа,
И даже у моооря
Есть берегааа…

Кто-то ошибся, ты или я, для непосвящённых лицо Тани за прославленным французским макияжем, без специального раствора не смоешь, было застывшей маской, за которой для тех, кто знал ее хорошо, бушевали  драмы с сильными страстями и сложными конфликтами. Зима выдалась снежная, холодная, долгая и скучная, продержалась до середины апреля, редкость для Москвы. В начале февраля Татьяна Вячеславовна вернулась из Ялты, когда она туда приехала, следов зимы было не сыскать, в цвет дурманяще пахло весной, морем, Ассой и энтропией, причём всеобщей. С горных виноградников легкий ветерок приносил в город запах пробудившейся к жизни земли и природы, столь очевидная тяга которой к росту, к жизни, к цветению сказалась и на настроении Тани, думала о Студенте, подолгу гуляя одна по пустой набережной в итальянском пальто за три зарплаты представителя какого-нибудь «Внешторга» или старшего чиновника ВЦСПС, сшитом в славном, добром Милане как раз для таких зим, вглядываясь на причалах в названия кораблей недавней постройки, спущенных на воду пять, десять лет назад, младенцы, ей хотелось встретить хоть один корабль-ресторан, на котором вдоволь выпить  шампанского, мечтая о второй юности и молодости, которые не вернутся даже если бы они могли встретиться со Студентом раньше до того, как родился ее прекрасный сын. Горячие капли слез лились ручьями на  божественный воротник с красно-белой опушкой, сделанный под манто, стоившее больше нескольких годовых зарплат, брать с собой не хотела, разденут, как в песне про кирпичики, море и корабли вызывали в женском сердце ностальгию, хорошо иметь деньги, любовь ещё лучше, бывает ли она настоящая надолго? Или постепенно забудется…

Таня полной грудью вдохнула морской воздух, свежий и соленый, обветривавший лицо без специального крема в считанные секунды, подолгу стоя на разогретом солнцем ялтинском берегу, всматриваясь в уходящую морскую ширь вдаль, и тот же вопрос мучил ее снова и снова, почему она не познакомилась со Студентом заранее. После короткой южной зимы каждый день продолжали оживать частные кафе, владельцы абхазцы, Пицунда рядом, много бывших осУжденных, выносили на набережную легкие пластиковые столы, ставили мангалы, соблазняя туристов-насекомых вылезти из своих нор на запах шашлыка, обсчитывали, как хотели. Народу было немного, ей привычно ставили на стол бутылку «Советского» и стакан красной крымской «Алушты» из Массандры в подарок от кавказцев за нужный цвет волос, курортные психологи. Она сидела, нежась на солнышке, не спеша выпивая, иногда перебрасываясь с соседками неяркой фразой, одной-другой, если необходимо, более предпочитая одиночество. Что-то бальзаковское было в этих долгих часах почти медитативных сидений на открытых верандах около санатория «Восток», где она жила бесплатно в номере главврача напротив главного причала, заведующий портом был отец Инги, бывшей жены Лёни «Француза», друга Тани, которая эмигрировала, работала на «Radio France» и жила в Париже, пустых чашек от кофе скопилось столько же, хотела вернуться не к себе, а в себя. Любому хорошему знакомому бросилось бы в глаза, как резко постарела за последние полгода инспектор курса, решая, мучаясь бессонными ночами одним, со Студентом надо расходиться, иначе их любовь непременно полностью и окончательно разрушит ее брак, что потом, не имела представления, но как, отпустить его от себя не могла, состояние.

— «Первый субботник»! На, держи, — Таня порылась в сумочке, нашла и протянула ему ещё один подарок, французский мужской одеколон фирмы «Шанель» линии «L’Egoist», эгоист, купленный в самолете, с моря привезла большую белую раковину, заворачивающуюся вправо, она звучала. Таня уже давала Студенту почитать копию стихов и прозы Высоцкого в самодельном синем переплете, похожую на художественный альбом, увесистую и тяжелую, роман о Пилсудском издательства «Посев» без обложки и материалы про Брюса Ли, изъятые на лекциях профессорами у студентов, ходили по рукам в учебной части, и ещё что-то, с собой на свои «римские каникулы» взяла таинственного Сорокина, якобы восходящее светило новой русской прозы. Читал Студент быстро, вернул на следущий день, приехав из пацанского зала изможденным, дикие веса, жми, тяни, приседай, подтягивайся широким хватом с гирей, все после кросса, не качалка, а гестапо, он был злой, Таня заметила, за ее отсутствие Студент повзрослел. Как и «Норма», дебютный роман начинающего автора, книга рассказов немедленно растворилась в самиздате, ох, и не понравился Студенту сей самиздат. «Журналист для Брежнева» или «Ярмарка в Сокольниках» — да, даже дилетант Шаламов, а они, рассказы эти… Определенно не Веня Ерофеев, как сказать? Издевается! В самом первом ученик ест говно учителя, кармайога, подношение мастеру мирского, если про такое узнают в команде Штурмина, жестокие бойцы Менакер, Касьянов или Корячкин накажут и того, кто писал, и тех, кто распространяли, сенсей  святое, такого не было, калоедина! Это сейчас Сорокина знают все, а тогда никто не верил, что он реальный, думали, писал Галич или Пастернак. «Наверное, дал художник? — гадал Студент. — Театр абсурда… Сорокин — псевдоним? Все равно найдём! Я ему покажу эстетику шока преодоления запретного, как найти в Москве? Начавшись с безобидного диалога лесорубов, переходит в мистику и архаику, — у Студента был талант, — Лохов попилил Будзюка, и что, бандеровцы ничего не сделали? Тему не знает… Опыты вне тела, на Востоке это называют ;;, выход духа в астрал в нужную точку сборки, понятно. Откуда списывал, Кастанеда… «Желудевая пядь». Батя начинает блеять, никакого уважения к старикам… — Студенту стало не по себе, вдумался. — «Возможности».  Мочиться… Можно. «Тополиный пух»… Бьет жену профессор, это личное, предъявим за мальчишку. «Морфофобия». Ах, мама, мамочка, роди меня обратно, Буба, вот, пишет «трахаемся», подхватим за слово, «трахаю», или тебя шабрят, дебил? Трахаю, пилю, бараю без суффикса, Улицей не жил!» Замечательно, встреча с ним готова за «язык», кто бы ни пришёл», — Студент улыбнулся, можно ставить «пять», факультет плюс Движение даёт много.

Какой-то местный  Ален Делон подошёл, смуглый и небритый, пойдём в номер, раба любви? Буду с тобой, как хочу!

— Потом жалеть будете, — Таня не рассердилась, у мужчин для подобного цинизма есть своих причины, или они нас, или мы их, абрек оценил, отошёл в тень, пока игра не зашла слишком далеко, глупо было бы погибнуть от умело выпущенной пули или приёмов каратэ и кунг-фу, которыми без сомнения владели те, кто за ней стоял, опасные настолько, нет таких статей, Люди из Москвы, приедут, утилизуют. Второй постарше и поумнее с толстой шеей и большим животом, квадратный предложил интересную коллекцию керамики XVIII-го и XIX-го веков, которая неоднократно выставлялась за рубежом и указана в большинстве известных в Европе каталогов  за 75 000$, Таня заплатила (кожаный дипломат), отправила в Новые Черёмушки, в любви чувствовала себя нуждающейся, в груди замочек, который мог открыть и знал, как только Студент. Она пыталась мысленно устраивать ему сцены, ненавидеть, не получалось, отбрасывала с помощью эмоций, помогало, Танина скромность в отношении себя доходила до самоуничижения, до воцерковления, аскезы, полного самопожертвования мужу и ребёнку, чёрная монашка. Она понимала, когда такое происходило, это знак, но ничего не могла с собой поделать, на «взрослом понимании» зная о Студенте гораздо больше, чем ему самому было о себе известно,  и о криминале, в который он влез,  если когда-то кого-то где-то с его участием убьют, положение станет действительно серьёзное, убийства раскрывают, думала об этом, а не о завтрашнем дне, Георгий Лагидзе щедро оплачивал выданные ей с сыном векселя, было бы по-другому, выйди она замуж за Студента, неизвестно, чем бы все закончилось! Зацвели розовым миндаль и сирень, Таня отдохнула и вернулась, без суеты готовясь ко встрече с героем своих грёз, не назвать свиданием, не назовёшь, позвонила, принятое решение сказалось на ее настроении, она обрела душевное равновесие, наверное, она его любила, как и… Организованная преступность! Как когда-то боялись произнести это определение, как вообще боялись сообщать народу о преступлениях и преступниках, тщетно теша себя себя иллюзией, такого у нас нет, не было и быть не может, преступность в основном и есть организованная, и так организована, что многим и представить трудно, иначе бы они успешнее боролись, что объединяло.

— А он здоровый! — Народу набилось много, две машины, поехала даже Таня, Студент позаимствовал «кадиллак» Француза, сидели, ждали. Писатель вошёл в подъезд, открыли двери, вышли, пошли за ним. Лучше сказать писатель-спортсмен, фактурный, длинные смоляные волосы до плеч, усики, эспаньолка, в глазах прищур в стиле нового барокко, плащ полностью романтический, до колен с широким поясом с толстой пряжкой, конечно, не застёгнутым, широкоплечий и в принципе высокий, видный такой, конкретный литератор, откормленный. Подождали, пока в двери повернётся ключ, стараясь не шуметь, поднялись до квартиры, позвонили, на большой латунной табличке над дверью, старый дом, потолки высокие, номер «32» в германском стиле с завитушками с орлом, серьёзный дом дореволюционной постройки, пацанам было все равно, в подъезде было необыкновенно тихо, большая мраморная лестница с отполированными временам перилами и закрытыми входами в жилища отнюдь не бедноты. Писатель открыл дверь, он был в домашнем халате на майку или рубашку, запахнутым, чёрных фланелевых брюках и тапочках, успел переодеться, не испугался, удивил его взгляд, открытый, внимательный и в то же время с поволокой, как у вампира.

— Вы мои поклонники? — В квартире погасли все осветительные приборы, в любом случае пришлось бы идти на лестничную, Студент вывинтил на щитке пробки, в руках гений умственного труда держан обычный длинный фонарь, сзади виднелись красно-чёрные отблески, зажигал домашние свечи. Видя, что ему не отвечают, Сорокин задал второй вопрос: — Что-то с проводкой? Вы... Монтеры?

— Здравствуйте, — вежливо ответил Студент, освещая лицо фонариком, взятым из его руки, факел на батарейках прозаик отдал без сопротивления,  — разрешите войти? — В кучерявой прихожей, сколько метража, от здоровых бугаев с девушкой в модных сапогах до колена стало тесно, Сорокин попятился задом, как рак, в коридор, шевеля небольшими усиками. Холёный царский поручик, с брезгливостью презирающий искренний пролетариат. — Уделите пять минут?

— Автограф, —  в попытке поплыл Сорокин. — Правильно, что не подходили, за мной следят! — Группа наружки КГБ срисовала автокараван, проводила крепких молодых людей и красивую блондинку приветливым взглядом, социально близкие, к кому-то в гости. Бандиты и чекисты любили одни жизненные вкусы, Высоцкого, Шуфутинского, Аркадия Северного, холодное и огнестрельное оружие, девушек без комплексов, разделяя общую отрицательную позицию в отношении некоторых мужчин, не так пользующихся своими физиологическими особенностями, «голубое сало».

— Вроде, — нависнув над писателем, Кастрюля с Головой молча смотрели на очередного потенциального инвалида, Скиф замыкал, такой же «крадун», как и Атос (угонщик автомобилей). — Скажите, вы зачем говно пишете? — Сорокин побледнел. Попробовал включить люстру, ничего не происходило, Студент с призрением бросил ему под ноги ксерокопии «Субботника». — Про нашу действительность? Она так плоха?

— Я работал на заводе, — сказал Кастрюля.

— А я в поход ходил, — сказал Голова.

— Тебя на субботник вывезти? К пидорасам? — спросила Таня.

— А вы кто будете, — Сорокин перевёл свой взгляд на неё. — Клара? — На бульварах была такая бандитка, еврейка, сильная фигура, Клара Зеленина. Или мусульманка, семитка, не разберёшь, таджичка или узбечка, зечка, таджикскую границу держал пограничник Маркин, в 1980-ом капитан, в 1986-ом в Кремле дали генерал-майора, по 18 км в сапогах по утрам бегал, грозный.

— Все равно придётся бежать все! Ускорение!!! — Подожди, — по имени Студент Таню не называл, при акциях это табу, черт ней, с этой мастерской, художник скоро узнает. С одной стороны, когда у Сорокина начало что-то  выходить, Студенту было лет десять, в литературные отцы годится, с другой… — Кидаете кирпич в окно советской действительности? Могу привести «афганцев»! Из группы Сидоренко, пока они гибли, вы писали, знаете, что они с вами сделают?

— Не надо «афганцев», — быстро сказал мастер пера.

— Как не надо, надо! — съюморил Кастрюля.

— Потому… Потому что алкоголик он! Аморальный человек, — тряхнула элитной прической Татьяна Вячеславовна, чародейка, серьги с бриллиантами зазвенели. — «Первый субботник»… Кто тебя распечатал, дура, зад пробил? Ты что, проститут? — Бандиты заржали в унисон, громче всех хохотал Голова, обычно полностью молчаливый. — А еще писал, что в стране все плохо, купить нечего, еда плохая. Поэтому, писал, и работать не хочется. Ты хоть знаешь, что такое работа? — Таня молчаливо уставилась на Сорокина.

– Да как же… да как же у тебя язык повернулся сказать такое?! – возмутился Голова. — Мы работаем! У нас Движение! — Он сделал со своего места шаг вперёд. – Да как тебе не совестно-то, муда бычья?! Да как же ты, как ты посмел-то! А?! Ты… ты… — его руки схватили Сорокина за халат, прижали к бочкообразной груди, ростом репетир был пониже, зато вдвое шире. — Да кто ж тебя вырастил такого?! Кто воспитал, кто обучал бесплатно?! Наши отцы и деды в войну хлеб с опилками ночами жрали, чтоб ты в таком халате, в брюках ходил, ел сладко, забот не зная! Как же ты так?! А?!

— Плюешь, Сорока, в тот же колодец, из которого сам пьешь, – вставил Скиф. Он достал из кармана складной тесак. — Сорокин, морокин…

— И другие, — добавила Таня, — плохому учишь! На всех плюешь, я на журфаке. На нас всех, на МГУ, на Родину, на церковь плюешь, мы туда ходим. Смотри, Сорокин, – она постучала пальцем с накрашенным ногтем ему по голове, – проплюешься!

– Проплюешься! — Кастрюля легонько пнул разрушителя классики под колено, первый небольшой удар. — Ишь, плохо ему! Работать надо, вот и будет хорошо! А лентяю и пьянице везде плохо.

— А таким везде плохо, — сказал Студент. — Такого к Людям впусти – ему и там не по душе придется.

— Да. Гнилой ты, Сорокин! Ты богатый?

— Нет, – писатель тоскливо смотрел на свой портрет в прихожей работы того самого Таниного знакомого.

— О коммерции не думал? — Петя научил давать шанс, Вор в законе. — С твоими возможностями? Знают за рубежом!

– Да поздно. Тридцать пять…

– Таким в бизнесе делать неhуй, — Кастрюля сделал глазами знак Студенту, заканчивай, это же богема.

– Точно! Таким вообще не место среди коммерсантов, — согласилась Татьяна Вячеславовна. — Не место.

— К тебе раньше приходили? — Скиф подал голос. Правильно, что спросил, может, он прикрученный, завтра приедут быки ростом метра два в таких же плащах, но с перстнями.

— Два… Раза. Другие… менты. «Изнасиловал».

— Третий раз вызывают, и все как с гуся вода! — Студент на писателя разозлился, вырастил себе, нечего сказать, бородку. — А все мягкотелость наша. Воспитываем вас всех, воспитываем. Решать с вами надо! Ваши полномочия.

— Ну я… я в общем… — Сорокин провел рукой высокому, интеллигентному лбу, который вспотел, так писать в России могли только он и Булгаков, с котрого Сталин почему-то не «спросил». — Обидеть никого не хотел, это… Это ведь, собственно… Собственно, просто буквы, собственно, им не больно.

— Нам больно, — сказал Кастрюля, — за страну! Ты что, обиженный? Кем? Когда? — Скиф сплюнул.

— И за литературу, — сказал Студент. — Короче, не-бизнесмен. Деньги нам твои не нужны, во дворе мусора, давай решим? Сейчас? И мы уедем, Господь любит Троицк! Мы тебе в квартире насрем, а ты съешь? А?!

— Читали, — облегченно вздохнул Сорокин.

— Диегетическим будем называть такого нарратора, который повест­вует о самом себе, — ответил Студент. — Во, бля… я ж выложить не успел… а этот hуй меня ногой. Пакет разорвался. И она жидкая была, хоть пей… Держал руку перед собой. А может не вся вытекла! Да какой там… Вообще-то не вся ещё… Ну и порядок. Чего такого. А куртку Людка постирает. Будем надеяться. Ну ладно, делать нечего. Он подставил рот под дыру, сжал пакет ладонями. Жидкая норма потекла в рот.

— Ну у вас и память, — восхитился писатель, — я бы так не смог никогда! Прошу нижайшего прощения, лучше меня убейте! Вырос в Подмосковье в бедной семье, принять ваши условия, к сожалению, не могу. Я бы принял! При вас — съесть… Меня в детстве били. Я — художник!

— Мы понимаем, — сказал Студент. — Без нас? Получили с вас вашими произведениями. А потом пишите, сколько хотите. Не наше дело! Мы всегда своё получаем, не верите, спросите. Мы измайловские. — Сорокин понял, не в его пользу, что он мог один против этих вооруженных, Ерофеева в электричке за его рецепты чуть не зарезали, он потряс плечами, какайте, уходите.

— Только честно, — сказал Студент, — пообещай, все равно узнаем! — Таня запереживала.

— Тогда яйца будете свои есть, — Сорокин промолчал, Кастрюля постоял минут пять, потом пошёл на кухню, забирая немного вбок, пройдя меж двух близко расположенных стен дверей кабинета, остановился, расстегнул ремень, спустил брюки и присел на корточки. Широкая полоса молочного света падала на него, пробки на лестничной площадке Студент открутил, луну нет, освещая спину, голову, скрещенные на коленях руки, подтягивающие к корпусу колени, «Фидель» прижал подбородок к основанию шеи и натужился. Послышался слабый, прерывистый звук выпускаемых газов, Кастрюля склонил голову, тихо напружинясь, и снова до слуха пацанов долетел такой же, более громкий, но менее продолжительный и приятный на слух, их товарищ пердел, в последнее время растолстел, хорошо кормили, делал это часто, ведёт машину, газы выпустит, переваливаясь на водительском кресле с одной половинки ягодиц на другую, получалось громко, веки слезились, кожа нагревалась. Голова смотрел из комнаты, растирая пальцами в руках молодую анашу, достал от нечего делать из пакетика, через некоторое время Кастрюля приподнялся, протянув руку, сорвал несколько акварелей со стены, видимо, Сорокина, без рамок, пришпиленные обычными круглыми кнопками, подтерся, подтянул штаны, застегнул и, посвистывая, двинулся в ту сторону, где мелькал между стволами огонек сигареты Скифа, решил закурить.

Кастрюля шел в гостиную уверенно и быстро, треща суставами, поблескивая лезвием заточки, вскоре его худощавая фигура пропала в темноте коридора, а немного погодя, и звук легкого посвистывания, газы продолжали отходить, кишечник брал своё, расслабившись после успешной дефекации, оставив классика одного, пацаны ушли, по пути опрокидывая попавшиеся под руку предметы. Постояв в темноте и прислушиваясь, Сорокин поднял ногу и двинулся вперед в туалет помочиться, перешагивая поваленные ими книги, он неосторожно качнул бедром, горячая моча плеснула на левый тапок, недержание. «Счастье, что не топтали, не раздавили своими кроссовками плюсневые кости», — тот, кто мог действительно стать маститым, слышал о рэкетирах, сегодня близко познакомился. Перехватив член в другую руку, он обошел бардак и направился к двум тесно расположенным створкам своего кабинета, лунный свет скользил по его дверям, заставляя полированную поверхность блестеть на фоне темного пространства, чудо, электричества нет, а все видно. Сорокин прошел между створками  и остановился, перед ним лежала небольшая, залитая лучами луны куча говна, тапочки мастера без Маргариты искрились тёплой желтой росой, брюки, которые зашкварил, казались серебристо-серыми, над ковром рабочей комнаты с отличной библиотекой стоял еле слышный запах свежего кала. Писатель оглянулся по сторонам, глаза и уши у преступной мафии везде, надо кушать, за окном неподвижно маячили темные силуэты деревьев, до Бульварного рукой, посмотрел перед собой, сделал пару шагов и, опустив породистое лицо, неожиданного легко для своей комплекции присел на корточки. Небольшая кучка кала лежала на ковре, маслянисто поблескивая, завлекая, Сорокин приблизил к ней лицо, от кала сильно пахло, он взял одну из слипшихся колбасок, которая была теплой и мягкой, совсем по-гомосячьи поцеловал ее и стал быстро есть, жадно откусывая, мажа ярко-красные чувственные губы и длинные, тонкие, музыкальные пальцы, где-то далеко раздался ночной сигнал, автомобили измайловских выехали к Неглинной.

Сорокин взял две оставшиеся колбаски и, попеременно откусывая то от одной, то от другой, быстро съел их, в комнате свет. Подобрав мягкие крошки каловых масс и тщательно вытерев руки о полы домашнего халата, он вошёл в раздельный туалет, где стоял сталинский умывальник, нагнулся и стал жадно пить из бачка, пока писал те самые семь частей, так делал. Черная от ржавчины бездонная вода качнулась возле его лица, вместе с ней качнулась луна и перевернутые созвездия в окне, Сорокин заснул в уборной, разбавив, через много лет на него заведут уголовное дело о распространении порнографии, этим выгонят, выедет с женой за границу, поселится в Германии, мучаясь в эмиграции от одиночества не хуже настоящего классика, с горя начнет рисовать, будет сильно грустить, вспоминая, как какой-то перекачанный мальчишка сделал его героем собственного «Романа», пригрозил, рога обломают, на своём опыте зная, жизнь учится у литературы, так же пострадал и Лимонов, во время отсидки сделали в Саратове «эдичкой», какой ФСИН, изолятор на 1000 персон, это вам не шутки.

…Ya tegya egado mogod poga. ya tega mogod poga sdagy ebag. ya tega sdany pogod ebad mogo. ya teda magol era sdany mogo. ya tega modo taga godo era sdana modo. ya tega domo taga modo tega sdany mogo. ya tega mogo dana taga slada mogo era taga. ya tega taga modo gada era mogo taka ya mogo taga sdana tega mogo laga ya mogo tega sdana mogo iga taga ya gega mogo tega sdana era mogo ya goma taga nada mogo tega taga moga poto myga laga tyga ya gega maga lyda tega vodo tiga mogo taru maga lyga gado vogo mara toga sana pira toga laga pira voka laka nira.

Конец седьмой главы