РУСЬ МОЯ

СЕРГЕЙ ЕСЕНИН
(Из альбома «Памяти поэтов Серебряного века)

                Не жалею, не зову, не плачу:
                Всё прошло, как с белых яблонь дым.
                Увяданьем золота охваченный,
                Я не буду больше молодым….

Для кого Россия что-то значит,
Никогда не расстаётся с ней -
Без него Россия не заплачет,
Только станет несколько умней.
«Не жалею, не зову, не плачу…»
Осознал? Забыл? Переиграл?
Мог судьбу он повернуть иначе,
Да, видать, не очень-то желал.
«Всё прошло, как с белых яблонь дым…»
На копейки разменял полтины,
Слишком рано стать хотел святым,
Посчитав, что покорил святыни.
«Увяданьем золота охваченный…» -
Обошедший славою – точней,
Коль в стакане утопил удачу,
То не стоит горевать о ней.
«Я не буду больше молодым….»
Снявши голову – по волосам не плачут…

Мы его талант доселе чтим,
С ним – культурный опыт стал богаче.
Всуе я не поминал бы это
(Что Гекуба нам, и что мы ей?)
Увядают русские поэты,
Оторвавшись от родных корней.

О МАМАХ

          ***
Мы часто матерей не чтим,
Считаем  мы, что так и надо,
Но коль засветится  награда –
Её мы маме посвятим.
Когда  последний час настанет,
Не час – последняя секунда,
Нам наконец-то ясно станет,
Как матерям бывает трудно!
Лишь  ночь  доподлинно узнает,
На что порою жизнь похожа,
Порою  тяжко  мать вздыхает,
Но нас выращивает всё же.

И ту задачу  выполняя,
(Порою - купно, чаще – розно)
Мы мать оценим  и  узнаем,
Но слишком поздно…, слишком поздно…

           ***
Так повелось издр;вле на Руси –
Уходим, загребая сапогами,
Нам вслед, тихонько: «Господи, спаси!»
И крестят вслед широкими крестами.
Потом, занявши времени у ночи,
Они свой день рабочий удлинят:
С зарёй они уже хлопочут,
С закатом – всё ещё не спят.
За годом год снега сменяют грозы,
Белеет волос и болит спина:
И пореветь бы, да пропали слёзы,
И помереть бы, да живым нужна!

КРУГИ СВОЯ

Болотово

На южном берегу пруда – ракита,
Единственный приют, ещё дающий тень,
Последнею, как тайною, покрыта
История окрестных деревень.
Когда-то по воде ходили струги,
Пруд был проточною излучиной реки,
Водились в глубине её белуги,
Вдоль – бечеву тянули бурлаки,
По берегам холсты белили бабы,
Сетями брали рыбу мужики,
Здесь завсегда приют давали слабым
И тем, кто шёл законам вопреки.
Пред господами здесь не гнули спины,
Перед врагом не проявляли страх,
Здесь каждый создавал свою личину
По правилу: «Чтоб грудь была - в крестах!».
Прошли года лихие и невзгоды
И заросли военные следы,
И нераденье превратило воды
В затянутые тиною пруды.
С седою головою непокрытой,
Упрямо сучья выгнувши в дугу,
Полощет косы в них зелёная ракита
На поседевшем южном берегу.

Невзгодами и временем побитый,
Перед собой и предками в долгу,
И я похож на старую ракиту,
Забытую на южном берегу!

Велегож

Хочу вернуться в край стихов,
В забытые места,
Где утром – крики петухов
И поцелуй в уста.
Где перетопленная печь
Мешает нам заснуть,
Объятий жарких – «не избечь»,
Точней – «не избегнуть»!
Не занавешено окно -
За ним  простор пригож,
Рекой Окой окаймлено
Местечко Велигож.
И ладом всё, и всё впопад
Меж мною и тобой…
И улыбается закат
Осенней желтизной.

Густомесово

По берегу речушки
Стоят рядком избушки,
Как будто по бечевнику
Разбросаны игрушки.
Узорчатые срубики –
Раскрашенные кубики
(Докука рукодельнику -
Кружавчики и зубчики).
Резьбою изукрашены,
По своему раскрашены,
Как бабушки в кокошниках
Умельцем принаряжены.
Как угольки калёные
Горят в ночи окошечки,
А в них, в покой влюблённые,
Фарфоровые кошечки…
Стоят домки под ветлами
Как на смотру солдатушки,
Глядят глазами светлыми
На воды Волги-матушки.

Белая пристань

«Белая-Удачная» -
Пристань на реке,
Было б место дачное,
Да город вдалеке!
Пятая дистанция,
Неглубокий ход,
«Белая-Удачная» -
Пристань-пароход.
Тихими ракитами
Зарастает плёс,
Битый позабытыми
Плицами колёс,
Бакенщик-отшельник
Да петух рябой,
Позарос бечевник
Птичьею травой.
Знаю однозначно:
Я сюда вернусь,
В «Белую-Удачную»
Праведную Русь!
          
Издалека

Я зимую в Дрездене, с грачами
Улетел я от родной зимы,
И мне снятся длинными ночами
Над родной деревнею дымы
Две берёзки в подвенечных платьях,
Ручеёк в студёном серебре,
Перебор гармошки на закате,
Рюмка горькой водки на столе,
В русской печке жаркий треск поленьев
И воскресный, с рыбою, пирог….
Жаль, нельзя проспать до возвращенья –
А чего? Я запросто бы мог!

СИРЕНЬ

                В. Борисову-Мусатову

Застыла гладь пруда в травы зелёной раме,
Недвижны облака и тишина густа,
Цветёт сирень кудрявыми кистями
И трели соловья из каждого куста.
Грустят на берегу две дамы в кринолинах,
На плечи уронив узорчатую шаль,
Им счастья не сулит грядущая судьбина,
И горько оттого, но прошлого – не жаль.
Что было – то прошло, постылое – отпало,
Что было мило – золотой обман,
И грусть в душистых сумерках пропала,
Сиреневый туман, сиреневый туман…

У ХРАМА «ДВЕНАДЦАТЬ АПОСТОЛОВ»

К пруду спускается знакомая тропинка,
Вчера был дождь – смочил её слегка,
И почва из подмокшего суглинка
Под стёртыми  подошвами ботинка
Не держит на тропинке ходока.

А на пригорке – храм, старинная ротонда,
Полуразрушенная, купол без креста,
Гнильё - останки купольного гонта -
Невольные свидетели афронта
Двенадцати апостолов Христа.

Последний служка кончил жизнь в Сибири,
Последний сторож  на войне погиб,
Про храм Христовый власти позабыли,
Дверные створки  наскоро забив,
Дорожку в эту сторону забыли.

Леса заокские,  да синева в полнеба,
Величие реки, текущей вдаль,
Да поймы разноцветная эмаль
Нам сохранили эту быле-небыль
Да в воздухе разлитую печаль…

Восстал в наш век шедевр архитектуры
Туда, душой побыть в тиши
На богомолье не спеши:
Да, это - памятник культуры,
Но нет там службы – нет Души!