Есенин

I.

То ли лес, то ли парк заброшенный,
диких яблок кровят горошины,
обмельчали, мои хорошие,
трудно хвойный держать удар.

– Здравствуй, яблонька, здравствуй, тыблонька,
приголубил бы, ствол твой выбелил.
Ну, чего ты молчишь-то рыбою?
Ну, какие твои года?

Ты держись, повезёт – отмаешься,
отыюлишься, отфевралишься.
А глядишь – и приметит тебя лешак-
клочковатая борода,
тимирязевец там, мичуринец.
Вот и будешь от счастья жмуриться.
Заболтала меня ты, курица,
недосуг мне, бывай, пойду.


II.

Роговицы мои, хрусталики,
углядели домишко старенький.
– Что ж ты, Рюрик, свои Гардарики
позабросил? Один сундук
в доме том, да мышей орешневых
царство сонное, даже лешие
не ходили туда, не тешились
лет так сорок, а то и сто.

Ну чего там, пришлось хозяйничать,
раз один я тут был начальничек,
раз сундук тот забыт и стал ничей.

Отворил, а внутри листок.

И ещё, и ещё, и ещё один…

– Что же это такое, Господи?
Нет чтоб злато, да пусть хоть кости бы.

Целый ворох живой листвы.

А под ней в переплёте тканевом
(если правильно шепчет память мне,
коленкор тот зовут миткалевым)
старый томик стихов. Увы,
на обложке затёрлись буковки.

Узнаваемый образ с буклями.

Целый день в тишине насупленной…

Измочалил вконец ляссе.

Уходил неохотно, затемно
под его подорожник матерный:

– Да катись ты. Дорога скатертью.

– А иди ты к осенней матери,

– Будь в покое, держись, С. Е.