биографы всё врут, картёжники все злы

                Пушкин писал стихи,
                азартно играл в карты
                и был заядлым дуэлянтом.

Биографы всё врут,
картёжники все злы,
гусиное перо
на два абзаца лишь,
холера в Болдине,
здесь в Питере балы,
тоскливо осенью,
в сенях скребётся мышь.

Совсем не мудрено
принять за шёпот крик,
когда вопроса до
уже звучит ответ,
а вместо дамы черв
ложится дама пик,
уж, Германн близится,
а полночи всё нет.

Уж, Пушкин женится,
а времени в обрез,
пустышки светские
кудахчут при дворе
и вот тебе — Данзас,
и вот тебе — Дантес,
и вот — замес на раз,
у речки в феврале.

Старуха ветхая,
колись или солги,
придумай карты три,
слагающие смерть,
какие истины,
такие и долги,
лишь богу — богово,
а кесарям — всё медь.

Какой расклад у карт,
такая и судьба,
какой расклад у рифм,
такие и стихи,
играют в карты все —
и знать, и голытьба,
но пишут только те,
кого гнетут грехи.

Будь лаконичен как
японский мэтр Басё
и не гони пургу,
земля и так в пурге,
будь финно-уграм, брат,
любезен тем, что всё,
повсюду и всегда
и в каждом утюге.

Уж осень в Болдине,
уж в Питере метель,
ни шагу за порог —
дожди, колючий снег,
как за окном тоска,
так сразу в кружку хмель
и Бахус, если что,
оставит на ночлег.

Презрение и срам
замешаны с тоской,
параличом любви
разбита дама черв,
дворовых девок ряд
уж топчется в людской,
а зала бальная тесна
точь-в-точь как хлев.

Какие классики,
такая и игра,
в долгах быть как в шелках
ходить, с трефовых стерв
не начинай знакомств,
не та пока пора,
вот с Германном и не
ложится дама черв.

Лежит камина у
напудренный парик
и брошен кресло за
надтреснутый лорнет,
в углу портрете на
запечатлён туз пик,
дымят огарки свеч
и полон тьмою свет.

Поела моль сукно,
шелка убрали в ларь,
звук полонеза стих
давно под потолком,
бог времени совсем
забил на календарь
и даже тени здесь
не наполняют дом.

Какие авторы,
такие игроки,
в игре азарт и страсть —
семёрка-тройка-фарт,
гусиного пера
движения легки
и вот уж анекдот
из трёх игральных карт.

За то, что истопник
дровами топит печь,
пардон, месье-мадам,
эпохе не везёт,
французской быть должна
аристократов речь,
что крепостной народ?
безмолвствует народ.

Какие, господи,
из быдла бунтари,
царь — щёголь с плешью и
ничтожество, паяц,
до самодержного
заката от зари
всего лишь шаг один,
печатный шаг на плац.

Зашаркан в залах пол,
был бал бубновых дам,
мазурок потный шлейф,
да кислый запах вин,
вальяжных королей
краплён вельможный шарм,
ах, Германн, с кем ты был?
ах, Германн, сукин сын.

Эй, иллюстратор хренов,
сбацай акварель,
на ней поэт на понт
судьбину брал бы чтоб,
чин чинарём чтоб всё -
чернила, кровь, дуэль,
чтоб хренов дуэлянт
завален был в сугроб.

История проста
и выстирана как
исподнее бельё
в комоде носки для,
картёжники сдают
биографам за так
заведомо всю шваль
из тьмы небытия.


                январь 2025 года