Глава 5

«Мацъ щы томащсь нменсышви нугипу ромьлтую катохе н инледь топгашвн тъпичу лню арипъ.»

«Порог»

Если кто-то порядочный, его нельзя вынудить к плохому, в бизнесе в Америке главная цель стратегии добиться монополии, для этого необходимо подчинить себе конкурентов, интегрировать свое дело с ними, в случае невозможности «заказать», так принято и не аморально, убийства снимали напряжение с американского общества, как рок-музыка с английского. Капитализм! Если можно, грабят цивилизованно и весьма крупно, рубят руки невидимыми топорами тщательно продуманной системы частной экономики, если нет, ощутимо и реально, никого не жалея, умолять о пощаде бесполезно, считаются только с сильными, а не с теми, кто о ней тихо просит. Бизнес-атмосфера в США не подноси спички, коммерсанты друг с другом на пике конфликта в крайнем положении, у нас сказали бы «и на член сесть, и чтобы не пидором». Говорят, Френк Синатра платил мафии с концертов, мизер, концерты сегодня есть, завтра нет, в строительстве у итальянцев крутилось больше, чем у колумбийцев в картелях, бетон-цемент, на теме искусства с Синатрой были «кентафурики», близкие друзья, это верно. Френки-бой, как певец называл себя, всю жизнь шёл по пути наименьшего сопротивления, работая на всех, кто ему даст деньги, был в штате поп-певцов Америки, точка, пел песни, получал за это заплату, концерты организовывал не он, а совсем другие, обсуждали. Машину вёл старый Танин знакомый, крепкий мужичок за пятьдесят с испанской бородкой, похожий на актера Домогарова-дедушку, сидели у него в мастерской на Чистых Прудах, художник, много выпили.

— Сначала получили место на чердаке, требовалась полная переделка до стен, понадобились большие деньги, занимали! Строил мастерскую Союз художников, нужно было покупать материалы, оплачивать работы, следить за всем, в том числе и за прорабом, зарабатывать оформлением, отнимало время, два с лишним года ушло на то, чтобы построить мастерскую, раздать долги. — Художник ненавидел коммунистов и был рад бандитам, люди адекватные, заплатил, живи! Кто мешает? Ещё и помогут, явочный адрес «Узбечка», ресторан «Узбекистан» совсем рядом. Особенно сидевших, «синих», у которых руки в наколках, талант палитры был готов их буквально целовать, каждый перстень, какие добрые! Всегда поймут, принесут с собой, более преданных не видел, сколько страдали?!  Выбор между синим и красным оказался не случаен, по его словам, синий собственный цвет пространства, пустоты, полной истины, в который оно окрашивает все погруженные в него предметы, внутри и снаружи все существует в пространстве, красный цвет наиболее антипространственный, направлен на нас, агрессивен, не желает подчиняться пустоте, он поверхность,  антипространственное начало, подчеркивающее самость, реальность, отрицающее пустотность всех явлений, грех огромный! В этой мастерской можно жить потому, что она пуста, в стакан налить водку.

— Попробуй налить в полный стакан, — художник подталкивал Студента.

— Да знаю я все это, знаю, — отмахнулся Студент, — «пустота и ничего святого»! Бодхидхарма. В этом смысл его прихода с Юга.

— И твой, — мудро отвечал Художник, — ты с юга, разве нет, скоро вас расстреляют, — пили всю ночь, когда рассвело, по собственному желанию повёз их обратно.  До Новых Черемушек ехали медленно и долго, друг Тани еле вёл машину, по дороге  Студент объяснил, московский романтический концептуализм в искусстве абсолютно ничего нового, причем тут американцы, братва давно «опустила» все картины, Третьяковка, у Людей такие наколки на спине! Купола… Сколько сидел, столько башен.

— Искусствовед, — улыбнулась Татьяна Вячеславовна.

— Все ваши концепции, важно что, а не как, в криминальном мире давно существуют, три стула, называется бандитский шик, — продолжал «раскладывать» Студент. — Кое что об этом знаю! Рисуют на стенах символ, к нему подпись, подбрасывают на место преступления посторонние предметы, например, окурки, чтобы сбить со следа следаков, выстраивая непростую концептуальную композицию, вот вам и Монастырский! Такие исполняют «постановки», такие инсталляции, «Полет на Сатурн» в пролёте! Скафандр… «Странно, зачем я лгал самому себе, что я здесь никогда не был и не знаю…» В милиции все расскажешь! Меламида не пинали…

— Он крутой, — сказал художник. — И ты!

— …покупают и носят особую одежду и машины, гримируются, именуют по-своему предметы и явления, таким образом обходя привычные художественные образы, все на «слышь, сюда иди» и на стиле! Воровские стиляги появились лет на двадцать пять раньше обычных, ничего нового ни в их, ни в вашем концептуализме — нет!! Ты ж сам говорил, какой-то черт в 1909-ом году прикрепил к табуретке колесо от велика, дорогие понты, которые покупают. Ты походи по «Вернисажу», посмотри, ебты! Оторви зад от стула, заперся в своей мастерской, спустись вниз, истина в низких кастах, ВорЫ, проститутки, везде народное искусство, Русь, чем сильна жизнь, история не тротуар Свободного проспекта рядом с моим домом. Мы, например, может отоварить, о****юлить в Измайлово практически любого, пусть приходит этот ваш Пригов! Наваляем и пропишем. Так его отрихтуем, мать родная не узнает, как фашисты партизан в Юрьев день, или партизаны фашистов!

— Опят ты силой, — укорила Таня. — Он такой!

— Вроде как ты, — кивнул художник, — фашист в тренировочном костюме, эсесовец-концептуалист, ты же ведь фашист, все спортсмены жестокие. — Мастер повернулся к гостье. — Вообще он прав, мы развили, идея не наша.

— Сам ты фашист, — обиделся Студент. — Фашист ваш Сорокин, ненавидит государство, мы вне политики, и при Гитлере в тюрьмах сидели. « — Вспотеем, Михалыч! — усмехнулся один из кочегаров. — Придётся в Бикине заправляться, — осторожно пробор­мотал младший помощник. — Трепанги ****ые! — Машинист злобно сплюнул на жирный от нефти пол. — Каждый раз навесят в последний момент. — Суки, ясное дело, — согласился старпом. — Может, там парных ломтей подкинут? — пожал плечом младпом. Машинист снова повернул «мальчика». Паровоз пошёл.  Два оркестра уже отыграли свои марши, трубачи вытряхивали слюну из мундштуков, и лишь упорный забайкальский, руководимый молодым и честолюбивым прапорщиком Терен­тьевым, всё дудел и дудел «Прощание славянки». Терентьев яростно, как перед расстрелом, дирижировал.» Самой сильной своей работой художник считал плакат «Слава КПСС».

— Формула двойного пространства, двойных стандартов, для номенклатуры один, длянас другой! Помнишь метро по пять копеек, бассейн на Кропоткинской? Кружки при ЖЕКах? Пространства картины-окна и картины-рельефа абсолютно противопоставлены! Механизм действия картины какой, по синему небу громадными красными буквами написано «Слава КПСС», буквы занимают всю поверхность. Это вроде и не картина, обычный политический плакат, делались совсем не для того, чтобы пугать людей.

— Людей не испугаешь!

— Подожди, — Таня дернула Студента за рукав модной водолазки под горло на зеленом кашемировом пиджаке с двумя рядами больших позолоченных пуговиц. — Это не те Люди! Обычные.

— Большие красные буквы безусловно агрессивны, как вы. Они набрасываются на нас и захватывают буквально все пространство от поверхности картины до мозжечка. — Таня ужаснулась. — Но стоит задержаться взгляду, замечаем, буквы, направляясь к нам, отслаиваются, отделяются от синего неба, на фоне которого они написаны, не одно и то же, явно ощущаем,  буквы ближе, а небо дальше, стереоэффект, здесь решающий.

— Стереоэффект, — подтвердил Студент.

— К сожалению, репродукции упрощают… Но каждый, видевший мои картины на выставках, знает, что этот эффект действительно присутствует нормальный! Получается, безраздельно владея пространством, в котором зритель, буквы теряют связь с тем, что происходит по другую сторону поверхности за их спиной, там — живет небо! Понимаете? Когда мы моем стакан, смываем грязь, стакан чистый!! Грязным не был… Это совершенно другое пространство!!! И оба во всем противоположны,  налиты и менты.

— Менты и бандиты не противоположны, — прервал художника Студент, — ты выпал из контекста.

— С вами из окна выпадешь! Скажем, с точки зрения букв, картина – как бы мир… — Рассвет был вязкий и плотный, как туман, здания вокруг не проносились мимо окон, оставаясь позади, а стояли, застыв, не желая уходить в прошлое, скрадывая его, не давая развернуться скоро наступающему утру, едешь, едешь, вокруг ни темно, ни светло. Такие рассветы бывают только в Москве только летом в конце мая или начале июня. —  С точки зрения букв, картина – как бы мир, он весь занят и сформирован этими буквами, и за пределами картины ничего, с точки зрения неба маленький фрагмент с кусками проплывающих облаков. В отношении букв статика, статика, постройка из букв прочна и неподвижна, небо абсолютное движение. Буквы не меняются, они будут такими всегда, но облака через минуту станут другими, для неба мгновение, или исчезнут. Небо оказывается абсолютно свободным от власти всех красных букв, поэтому «синяя», воровская вера продержится гораздо дольше любого коммунизмы, мимикрирует, я за «понятия», лозунг «Слава КПСС» написан не по небу, по поверхности пространства, это наносное, плоская устанавливает границу их господства, переступить которую красные не властны.

— Это просто, — Студент махнул кулаком у лица художника, — сами буквы решетки, отделяющие нас от неба, превращаются в систему окон, порталов, сквозь которые мы можем пройти, это на картине, в тюрьме так не бывает.

— Ты сидел в тюрьме? — спросил художник, Таня засмеялась, пока нет, каждый день стремится. — Готовится… Таким образом, здесь использованы все три элемента, составляющие полноту пространственных возможностей картины, буквы, представляющие рельеф, небо, представляющее окно, плоскость граница между ними, слова образ социального пространства, поверхность его граница, небо пространство по ту сторону.

— Вот в чем дело, я поняла. Для

— Для меня любая картина формула свободы и любви, — категорически заявил художник. — Искусство возникает из ощущения возможности движения не о полете в космос, а о уйти сквозь неё, выйти, собственно, за пределы. Я не знаю, какое пространство откроется по ту сторону, пока не был за рубежом, но боюсь. Я знаю только, что это пространство не будет по-нашему социальным, — художник знал авторитета с Бульварного кольца по имени Армен, на Солянке и около Китай-города вместе чужих гасили в начале 70-х.

— Так ты, что, сам центровой? — спросил Студент, художник кивнул. — Почему сразу не  сказал, на Арбате тебя не видел! Если что, выставляйся, приходи, ни одна сука, кроме воскресенья, там лотки. Приезжают со всех концов Москвы и Подмосковья, старший Вова Ханин, боксёр, с ним «афганец», отмороженный, Батя так решил, пусть торгуют, в любые другие дни недели лучше вечером, скажешь, от Люберец. Меня не будет, спросишь Француза или Биту. К дому Джуны не подходи, он проклятый! Подхватишь за  свою доброту серьёзные омрачения. (Темный композитный фактор.)

— Опять «Любе», — Таня отреагировала, — терпеть не могу!

— А что, лучше «Дюна»? Рыбкин с бандитами, — Студент показал художнику их подъезд. — Платит… Спасибо большое!

— Право, это лишнее, — сказала Таня, — поймали бы, сами бы доехали! У вас прекрасная мастерская. В такой — пить! Пьёшь и не пьянеешь, пить важнее, чем есть, у меня муж грузин. Когда наливают, о тебе заботятся!

— Такие женщины, как вы, в такси ездить не должны, — язык у художника сильно заплетался. — Грузинам привет! Меня хорошо принимали на Кавказе, скажите, проживает на Чистых Прудах приблатненный старый дед.

— Может, положить его у тебя, — спросил Студент, — обратно не доедет,  в кого-то врежется! Как-то не по-пацански, дойдёшь до лифта? — В дороге потерял пару килограмм, смотря, как художник управляет своими «жигулями», рисует «восьмерки» через две сплошные черты, рисовал он гораздо лучше, чем водил, как бы на небо не попасть раньше времени,  если не врал, и все в мастерской было его. Она была классная, широкая, светлая, просторная, везде свечи, на стенах старые гитары, окнами выходящая на красивые крыши, вся заставленная скульптурами и заваленная серьезными картинами, графикой, живописью, оазис культуры посреди торжества безвкусицы новых русских, старожил. Как бы его у неё не отобрали, самого где-то не похоронили, в центре что ни чёрный следопыт, то чёрный риэлтор, каждый день исчезают несчастные старики, которые тридцать лет назад не могли представить, что наступит такое.

— Нет, — художник начертил рукой в воздухе похожее на член, — вы молодые, идите, спите! Я своё переспал, поеду.

— Каждый день новые натурщицы? Мы же вас не в постель третьим приглашаем, — улыбнулась Таня, — проспитесь, поедете, в 12.00 на рынок съездим, парную курицу купим, приготовим с орехами. Любите грецкие орехи? Свежие.

— Тогда ладно, — художник с сожалением посмотрел себе ниже пояса, — а то я вообще! — Студент улыбнулся, слышали бы кто этот разговор, какой спрос с художников, русские писатели, например, жили с проститутками все до одного, Достоевский страшен! С героев в его романах снята не только кожа, но и скальп, говорят об истине обнаженными, самой не нужны, анти-герои, к Студенту вернулось плохое настроение. На днях перовский бродяга с погонялом Хамид, который, как Сергей Буторин из бригады Сильвестра, успел послужить прапорщиком в советской армии и уволился, шёл мимо двух других Фомы и Похлёбы, первый все два провёл в дисбате, романтический концептуализм второго был более, отдыхал на малолетке, промышляли мелкими разбоями, кражами машин и «скачками», ограблениями хороших квартир, которых в конце Шоссе Энтузиастов в конце 80-х, начале 90-х оставалось все менее, собирались переключаться на гораздо более богатые пригороды Косино и Реутово, о чем и говорили.  Не желая никому, тем более, им, ничего плохого, Хамид подошёл поздороваться, я бродяга, а ему, говоря простым языком, «въебали», мимо проезжал старший измайловских Киянов, заметил, выскочил из прекрасного «мерседеса».

— Бакланить прекратите? Давай разбирать! Кто на раене разводящий? Студент? Его!

— Правильно, — с кожаной папкой в штатском, но в фуражке подошёл Василий Васильевич Дралабед, местный участковый, постоянно нетрезвый, повёл всех в котельную за телефонной станцией АТС, где официально была приемная Студента, за ней качалка, где в это самое он самый, собственно, и Кастрюля усердно жали штангу.

— Не ходи к гадалке, — приветствовал всех Киян, — укрепляете здоровье?

… — Ты веришь в прошлые жизни? — засыпая,  просила Таня.

— Если бы я встретил себя из прошлой жизни, я бы его убил, — злобно сказал Студент. — Посмотри, кого сделал из меня! Выбросил из матери вперёд головой, и все было решено! Кем я стал и с кем я дружу? Какая эта карма?! Неужели хорошая?!!

— Сам виноват, — она всегда засыпала быстро и легко, перед сном вздрагивая всем телом, отбрасывая от себя гадости прожитого дня, очевидно, не желая тащить этот тяжкий груз за собой в пространство, где мысль равна действию, инстинктивно освобождаясь. — В той жизни! Полностью избавится от кармы невозможно, есть ещё и та, из других жизней созревает. Я, например, в будущей обязательно рожусь в Америке в семье королей. Ты эту жизнь в руки возьми, какая разница, что в той, в следущей будет важна эта! — Каждая несчастливая семья счастлива по-своему, сегодня они вместе, Студент закрыл глаза, лучше бы не слышал, обнимал ее ещё и ещё, каждый день не счастливый, а страдательный, начинаешь со страдания, им и заканчиваешь, «жигули» у тебя или «феррари», едем по одной и той же дороге, кто быстрее, кто медленнее, не захотим, а доедем, нам придётся: другая семья.

Городская железнодорожная система забытого добродетелью города Майами состоит из двух видов, скоростного метро «Metrorail» («Метрорэйл»), — вообще оно называлось «Дарт», DART, «Dade Area Rapid Transit», «маямский транзит», 800 000 000$ старт, Рейган ворчал пустая трата денег… — 23 станции, 40км трассы (25+ миль), открылось в мае 1984-го, составы фирмы «Хитачи», полностью находящейся если не под полным контролем, то под сильным влиянием токийской мафии, сегодня две линии, зелёная и оранжевая, перевозит в день около 70 000 человек (начиналось с 10 000), четыехвагонные поезда с интервалом в 5 минут в часы пик, в обычные 15 мин, и «Метромувера», монорельса из трех линий, 21-ой станции, некоторые из которых являются пересадочными на «большое метро», он короткий, «мувер» на английском тот, кто что-то передвигает, например, помогает при переезде с квартиры на квартиру перевозить вещи из одной квартиры в другую, бывший ташкентский авторитет Винсент Киллпастор был одно время «мувером», пока у него еще был узбекский паспорт, идёт от пригородов центра до «даунтауна», соединяя районы Омни и Брикелл, открыт весной 86-го, маямская «кольцевая», опоясывающая внутренний деловой город, центральный Маями на берегу океана, в котором неплохой театр, карманники на «линии» там. Вагоны хромированные, американские, скоростные, стальные «реальные пацаны», системы управляются MDTA (Miami Dade Transit Agency), государственным транспортным агентством ГТА, банда, рулит как хочет, купить билеты можно в киосках AFCS, расшифровывается «Automatic fare collection system», автоматическая оплата проезда с 05.00 до 18.00, в аэропорт до 24.00. В зависимости от того, куда вы направляетесь, «Метрорэйл»предоставляет услуги на двух разных линиях, оранжевой и зеленой, оранжевая обеспечивает движение от самой северной станции метро «Palmetto» (Пальметто, много пальм) до самой южной «Dadeland South» (Смертоносные пустоши Юга), где и проживала семья Бэби. Там все время что-то происходило, кого-то убивали, топили, исчезали, запросто не дойти до дома, тем более одной, тем не менее носила гордое название «ключевая», key station, то есть, одна из главных проклятой настоящей столицы полуострова, так причепурит вас за «жилибыли», маму вспоминать не придётся.

— Осторожно, двери закрываются! Следущая станция «Deadland North», — северные, потом «Южное Маями» (плюс «Университет»), «Дуглас-роад», «Брикелл» (произносится с одним «л»), два «Центра» (правительственный и гражданский, Civic), «Санта-Клара» и далее в аэропорт «MIA», куда папе было сегодня надо встретить друга, прилетал погостить, оранжевой линии тогда не было, появилась в 2012-ом году, отец Бэби ехал по зеленой, как обычно, он припарковался в подземном гараже и поднялся наверх на лифте на станцию, последняя поездка в лифте в этой жизни. Стоит упомянуть, сейчас по выходным поезда «Orange Line» курсируют только между станциями «Эрлингтон-Хайтс» и «Международный аэропорт Маями» с периодичностью минут в пятнадцать, все пассажиры, направляющиеся лететь, скорее, прочь из этого ужасного штата, должны делать пересадку на поезд-шаттл на «Высотах», в любой другой день не надо. Чтобы определить линию, по которой движется поезд, обратите внимание на электронный знак «Зеленая» или «Оранжевая» в передней части приближающегося передвижного змея, на зеленый или оранжевый цифровой квадрат на электронных указателях назначения снаружи и внутри. (Ознакомьтесь с расписанием движения поездов метрополитена заранее.) Регулярное расписание  транспортной сети «Metrorail» может меняться во время так называемого «одиночного движения» в муссонный сезон дождей, капает 15-20 минут, потом перерыв, солнце жарит, тротуары превращаются в парилку, нижнее белье гниет изнутри, сухое не высыхает, когда поезда в южном и северном направлениях курсируют поочередно на одном и том же пути, в то время как техническое обслуживание проводится на противоположном, это не причуда, очень влажно, «хитачи» в любое время может сойти с рельс, скользя на них как по маслу. Почему федеральное правительство Флориды приобрело японские поезда, победителя на конкурсе «Коррупция», откатили, как мисс Вселенные Америки культуристы типа Арнольда Шварценеггера и чемпионы фиктивной борьбы «рэстлинг» заранее всем известны, мир циничен, а американский втройне. Чтобы понять систему, посмотрите один раз трансляцию поединков матчей «рэстлинга» или «кетча» визуально, вроде бои, дружина гладиаторов, прыгают уничтожить недруга с канатов, локти рядом, поддаются и промахиваются, устрашая, миллиметровка, настоящее лицо Америки «рэстлинг», а не (американский) футбол. То, что эти туши с порванными ушами и сломанными от драк в барах с настоящими футболистами носами, без разогрева садятся на шпагат, никого не удивляет, пластичны, их мышечная закрепощённость ещё одна гримаса, американцы разведут вас так, даже не заметите, развели же Япончика, звоночек?

— Алло, «Чара Банк»? — Восемь лет за один вежливый вопрос, США не для искренних, верных себе Людей, кто кого, поэтому так сильны еврейские общины, переспишь с моей женой, пересплю с твоей, потом бизнес вместе «без мыла». Почему отец Бэби пользовался метро, делают только 4% населения (4.2%)? Жадность! Поэтому нет его. Сэкономил на бензине…

Толпа. Ещё толпа. Жарко. Как толкать, надо знать. Петр толкать научил. В три приема. И не подведут они. Никогда. Локти в стороны оттопыривают, когда толкают. Прижимай к груди. Руками толкают. Ноги включай, корпусом. Руки оставляют, когда толкнула. Сразу к себе. Зелёный квадратик замигал снаружи посередине прямоугольного окна поезда, почти пуленепробиваемого, укрепленного японским стекловолокном, чёрного сверху, прозрачного внутри, экипаж двое чёрных, синие фуражки. Смотрят вдаль в темный туннель, электронно тормозят. Вон стоит отец. В  сером костюме, опять что-ли? Располнел, мучное нельзя, даже китайскую лапшу. Не то, что «Мак Дональдз». Чувствует чей-то взгляд на спине. Привычный. То ли жена, то ли дочь, ангел благословляет. Не оборачивается. Сильными руками толчок. Поезд на замедленном ходу разрывает папу, как птицу пополам. Отдаёт половину стене перрона. Тёплая кровь исходит паром на морозе кондиционеров на станции, течёт по рельсам. Быстро рвут мясо птицы сильными зубами железные колёса поезда. Жуют и глотают. Кости папочки трещат. Готово, папа съеден, кИшки летят по степи. Бэби слизнула кровь птицы-папы с руки и обычной походкой пошла на выход на лестницу, при авариях в американских подземных спрутах-метро электричество выключают, солнце для подземок. родилось. Необычайная радость обняла ее, все успела. Скоро будут в пути. До свиданья, мама! Спасибо за все, чему меня научила. Живи долго! Выйди замуж. Даже если тебе будет 100 лет, буду тебя любить. Когда будет 100 лет. Если бы не сделала, была бы изгнана из страны Пети. Страшнее смерти. Он ее сделал. Они знает свои желания. Она ведает время. Они умет убивать сонных. Надо убить Мэри? Она ученица Шаха. Шах хороший. Сейчас домой. А то он ее убьёт. Правила такие.

— Правды хочет… — Петр усадил Бэби в красный диван в ее и его доме, вчера привезли, не отменить, Киллер выслушал, Петр посмотрел, уехали Джеки с армянином в казино.

— Правда как чужая жена, все хотят, никто в жены, — усмехнулся Киллер. — Скажи, я ее застрелил, снял с колена. — Стала бы потом стремиться к дочери.

— Что ж плохого, чтобы быть проституткой? — в тон ему скривил губы Петя, как когда такой вопрос задавала Мэри. — И приятно, и денежки. Без них куда! Социально ясно. Кто хочет, правды? «Твоей матери больше нет, мы ее убили.» Ты меня уже узнал, я могу! — Никто не услышал, когда папу разрезало на две части, перед смертью произнёс:

— Хатха-Йога Прадипика… — Приведя толпу в полное недоумение, поскользнулся.

— Правильно сделал, так вернее! Уедет, потом вернётся, искать начнёт. А где деньги за дом?

— В машине, далеко не дал ей уехать! Я пошёл, устал сильно, вечером по Орхану молотить, до утрам на прослушке, посплю у твоей в квартире?

— Иди, иди, — Петя засуетился, — быстрей! Ухайдокался, отпускает медленно, — Шаха он берёг, что такое искусство, умение поместить свою деятельность в любой контекст, что наш Вор и сделал, по иронию судьбы или проведению мать ребёнка увидела Ясный свет за полчаса до перрона мужа, братва сделала американскую девочку круглой сиротой, неожиданный конец.

— …навалили «синевы»! Детдомовскую слепили, —  вечером объяснял по «понятиям» собравшимся Арсен, будь жив Цыган, и он бы улыбнулся, три улыбки трёх королей, злых чар, мира жуликов и убийцы. У ВорОв в России в 30-х был такой способ: рубили концы «пришившимся», прикрепившимся, прибившимся к ним новым рабочим кадрам, часто решающим, преимущественно молодым, подросткам и детям, многие не совсем законные и совсем не законные дела могли «исполнить» только они, отвлечь милиционера, влезть в форточку, в нелегальном преступном соцсоревновании дорога им. ОПС Казани, которые начали Движение в стране одними из первых, пытались повторить это, внедрить по принципу, не смогли, в условиях укрепившейся государственности на «все» милиция начинала поиск пропавших без вести «старших»,  братьев, сестёр, дядь, теть, матерей, отцов молодого пополнения, делая жизнь матёрых преступников, которые это планировали, невыносимой, единично эпизодами удавалось, сироты были. У самых перспективных внезапно умирали или исчезали главные родственники, «дом», возвращаться некуда, становились детьми полка, переходя на полную «восьмидневку» жить буду только «воровской», увидя скрытые таланты Бэби и благосклонно ответив на запрос ее матери о немедленной ликвидации супруга, участь дочери была решена, оставалось дорисовать картину, вдохнув свежие силы в старую традицию этого. Петру Бэби нравилась действительно, нравилась, пока не сказать, любил, она любила, первая любовь незабываема, хотел дать ей путевку в жизнь, Мустафа, никто не возражал, блатная жизнь сериал «Сосны», законченный Твин Пикс, давно и не нами построенный запретный город, приехать в который можно, выехать вперёд ногами, живых начнёт водить, живите, где живете. Находиться в долине Красивой жизни, срок которой не определён, возможно, когда она закончится, не известно, окружена  стеной понятий с колючей проволокой воровского закона, по которой пропущен высоковольтный ток напряжения криминального движения, не подходи, убьёт. Находиться и проживать внутри, Петя проверял и Шаха, фраер, не фраер, ситуация классическая, «поступит» или нет?  С ней? Сержант с мамой Бэби «поступил», не сговариваясь с Петром, не  мавр в известность, не спрося совета, значит, уже не автоматчик, сидел и «работал», свободно вздохнул, новый кент нисколько не разочаровал, поехал, подчистил, как в таких случаях поступают.

— Мы на пару недель в Нью-Йорк, — сообщил Петя Мэри, — будешь нужна, вызовем, купайся... — С «полосатого» Петю распределили через тульское СИЗО на одну из лучших командировок в его жизни в плане положения, Севураллаг остался позади, климовскую исправительную колонию «строгого», чёрный ход, первый раз увидел столицу, поразили красные кирпичные дома, строили ещё немцы, как красивы, интересно, каким будет центр? Красная площадь? Посмотреть бы на Ленина, был на каторге... Загруженный криминалом по самую крышу, как он понял, на перекрёстках бульварного кольца стояли блатные, давно отлаженный порядок, шевелят, правят, смотрят за садиком, в котором зреют фрукты благосостояния москвичей на аллеях деревьев чистых помыслов их партийных лидеров. Интересно, что за Нью-Йорк-Йорк, поглядим, они были, говорят, большой такой, все там умные, в Маями кроме казино после смерти Авроры и Роберто алмазы не светят.

«Уехала, — Бэби повторила себе слова Петра, запирая дом, получив сообщение по пейджеру, тогда американцы широко ими пользовались, «на сигнализации», об отце забыла. — Всего!» — Рассталась Ребенок с родителями легко, в США никто ни о ком не заботится, старость и благосостояние родителей дело их самих, нет культа «предков», помогать взрослым детям в мире голого бизнеса оказывать им медвежью услугу, развивайтесь, делая для следующего поколения то, что мы для вас, подняли великую Америку из дерьма не менее Великой депрессии. Ещё: мать Ребёнка спала со всеми друзьями папы на глазах у дочери, дверь в спальню открыта, найдёт себе стопроцентно, отчим зачем? Motherstealer, угонщик мам, познакомит, станет ишачить  на него, принеси, подай, иди вон или в постель, любой мужчина диктатор, на людях примерный муж и отец, дома нет, кончилось ваше время, кроме Петра никого! Вечером перед тем, как сесть в «пикап» и ехать в аэропорт, разрыдалась от нахлынувших эмоций, когда ещё увидит Маями? Родину.

— Поплачь, поплачь, — ласково разрешил Шаббатий, — полегчает! — Перекрестился. — Спаси душу невинно убиенного раба твоего отца ее, забери к себе… — О матери не стал. Договорился остаться, проводив братву, которой был искренне благодарен, вылететь домой, сделать всю Америку православной оказалось не очень реально, огромное еврейское лобби, евангелистов сквозь пальцы, с мусульманами и ортодоксальным христианством, католиками, православными, протестантами невидимое пассивное противостояние, тихий бой, погромы помнят. Русский поп для иудея фашист с другим крестом, всех жидов Шаббатий с удовольствием отправил бы в газовую камеру, это лирика, Петр строго-настрого наказал, никаких религиозных жертв «кровь за кровь», фирма будет работать строго по заказам, есть желание, включайся, тебе дадим.

— Я ж только вышел, — объяснился Шаба, — из бригады в Серпухове и из тюрьмы, даже из спорта, друг твой как меня на кулак намотал вон, везде болит, чего опять в другую? Поеду в молитве проводить свои дни, в посте! Иногда тренироваться так, для себя.

— В психушку тебе надо, — покрутил пальцем у головы Узбек, — какой Христос, верите тому, что кто-то придумал, Бог один, Аллах, других нет, Израиль должен быть стёрт с лица Земли. Скажи, нет?

— Сталин создал Израиль, — Разбойник стремительно подошёл. — Сталин был велик!

— Сталин бы тебя расстрелял, — сказал Узбек. — Нам с всех! Грузинский еврей с библейским именем, пошёл вещи складывать в чемодан.

— Что же ты бойню не остановил, святой отец? — Изя старался быть беспристрастным, Шаббатий строго поднялся со стула, на котором сидел, одним движением, на ногах бойцы стоят крепко.

— Кто я такой? Или ты… Захотел бы Господь, отвёл! Значит, не надо. Скажу тебе один раз, повторять не буду. На том свете им будет хорошо, отдохнут, ты не представляешь, нам бы туда! Ни горести, ни печали, вообще ничего нашего плохого, ушли туда! Киллер молодец. — Услышав, что Шаба уезжает, Изя запросился, сумасшедшая, бешеная, кровавая Америка, он — нормальный.

— Я с ним! Вместе полетим. Пацанам за вас скажем!

— Кто-нибудь один, — сказал Петр, — решайте! А то все разъедутся, понимаешь, кто останется, один работать буду? — Яркий пример воровского нарратива, истина в котором одна, равенство между добром и злом, правдой и не совсем, всем, все в Нью-Йорк едут, Движение это равенство, оно же свобода, уравняв добро со злом, легко выйти «за пределы», касты не цель.

— Э! — скажете вы. — Это же перегиб? Если каждый будет надеяться на ВорОв, что получится?

— А на кого ещё? — спросит автор.

— Как — на кого? — с обидой переспросит читатель. — Становись бандитом, тогда узнаешь! — Представьте себе двух людей, которые держат тигра, набросив на него с двух сторон петлю, если они захотят приблизиться друг к другу, зверь бросится на одного из них и проглотит, так как петля ослабнет, они в равной безопасности только тогда, когда тянут в свою сторону. Поэтому с таким трудом могут приблизиться один к другому те, кто ворует, и тот, кто грабит, между ними общие «понятия», захлестнутые петлей, которую тянут в противоположные. Если мы спросим тигра, то есть, их, каково их мнение, ответит, что концы лассо держат те, которых он считают пищей, но пока не может съесть. Бандит тот, кто бросает верёвку, рвёт горло первым, убили бы «Кимрские», «Тверские волки», такой банды не было, Лома, Веселого и Агеева, великий Михаил Круг до сих пор бы нас с вами радовал.

— Я потом приеду, — бодрился Изя, — отвечаю! — Киллер молча показал ему острием ладони, в сторону, понурив голову, Слава побрел к машине, не попрощался. Понял, возможно, никогда не увидит родины, чужбина. Осуждать Петра он не мог, даже если бы имел на это право, отпустили священника, религиозные обязательства у него не личные, молится за общак, тем самым его преумножая и, самое главное, без претензий. Изя знал, из всех средств ему оставалось одно, побег, делать ноги, наставники учили, беги с деньгами! Затаится сможешь, побег должен быть тщательно подготовлен, или терпи, тяни, не беги совсем, не паллиатив, а иллюзия-плацебо, пустышка, наивный и добрый, скрепя сердце, Вячеслав выбрал второе, мечтая быстро погибнуть под пулями американских полицейских, вороваты у своих товарищей он бы не смог, помогли ему обварить кипятком младшую сестру, которая разрушила ему жизнь, во время заключения выписав из квартиры. Поэтому и поехал. А вот геройски погибнуть пожалуйста, и слава, и скорейший уход, глаза его не могли больше видеть Тюрьмерику, Америка мама только закоренелым рецидивистам, для честных работяг тюрьма народов, билет в один конец, на американский образ жизни подсаживаются, он не отпускает, вкусив один раз, Америка духовный героин. Изя улыбнулся, мысль, Братский круг, так американцы называют наших законников, в США совершенно особенный интеллектуально и эстетически, Россия  уникальна тем, что ее преступное подполье крайне разнообразно, был, например, Япончик, так сказать, и Гриша Северный, объединял  андеграунд, существовали они в разных питательных средах, в самой стране всегда было одно и то же, белые против чёрных и индейцев, придумаем, как их всех перехитрить, создав что-то новое, может, он ещё и притрется.

… — Расступились воды перед народом Израилевым, — пробасил на контроле святой отец, — прошли по морю посуху.

— Знаете «Писание», — негритянка подняла голову. — Счастливого пути!

— Работай, дочь моя, — в магазине «Дьюти фри» Шаба купил себе буквально рюкзак спиртного, потратил все, что у него было. Ох и вздрогнем через пару дней с настоятелем! Он летел первым классом и был очень удивлен, когда к трапу подъехала чёрная «Волга ГАЗ 31» с затемнёнными стёклами и антенной, наверное, и талоном, освобождающим от досмотра. Всех попросили оставаться на своих местах, по трапу поднялись трое, худой человек с лицом Понтия Пилата из Рязани и два бандита в милицейской форме, в которой они двигались с трудом, была им непривычна, по виду братья, один старше, другой моложе. Стюардесса нажала кнопку, люк отъехал, троица вошла в салон, Шаба протрезвел, его охватило нехорошее предчувствие.

— Московский уголовный розыск, — сенатор от ментов на мгновение приблизил «вездеход» к глазам Шабы, салон странно загудел то ли в его поддержку, то ли нет. — Вы задержаны, руки? — Шаббатий послушано протянул две руки, у Пилата стало четыре, слева и справа от его плечей торчало два кулака со зрачками пистолетов, тот, что был справа сзади, целился в него левой.

— Не волнуйтесь, — улыбнулась стюардесса, глядя поверх головы Шаббатия в салон до хвоста. — Разберутся! Если он не виноват, его отпустят. Пройдемте, багаж получите сами, — помогла. Шаббатий в три приема вылез из кресла, снял с верхней полку ручную кладь, американские сигареты, он чувствовал, ни виски, ни вина, ни конька больше не увидит.

— Вы арестованы за участие в убийстве полковника ФСК Шутова, — один из братьев резко подтолкнул пленника. Выше всех в самолете ростом, священник уверенно стал спускаться по ступенькам трапа.

— Тихо, тихо, — навстречу поднимался четвёртый таких же габаритов. — Без гусарства, да? — Он взял Шаббатия почти в захват, но корректно. — Вон туда! Спокойно пройдём и сядем.

— Сядем? — наконец вымолвил Шаббатий. — Это можно, восемь лет сидел.

— Восемь это по-божески, — успокоился великан, — синяки кто наставил? — Следы после спарринга с Киллером не все прошли.

— Упал, — сказал священник, — я пьющий. — Здоровяк улыбнулся,  контакт нормальный, кто мог так отделать такую громадину.

— Ты по ним хоть попал? — На вид деревня, Паша срисовал, задержанный когда-то был у ВорА или при «делах», видно, смотрит искоса, пробовал пузырь воровского кислорода в океане пацанского бытия, заходил в кислородный колокол, как под водой, который позволял дышать «людям», питались «отношениями», жили «идеями» и «общением», никаких недомолвок,  во время которых выделялся тот самый кислород, распятие, что висит на нем, и сутана повод для чего-то, но для чего, с ходу пытать не надо, сначала поговорим, за руль сел младший Олень. Автору с годами стало думаться, что тот самый «колокол воздуха», которым так притягивал Людей в 70-80-е годы под знамёна ВорОв, был хорош лишь именно своим «воздухом разговоров», тусовкой, радостью свободного общения, нарушения не только идеологических запретов администрации и обменами идеями, воровской концептуализм, очередной опыт борьбы с удушьем без ислама. А те вещи, которые как бы остались после этого,  просто жалки и вызывают ностальгию, чего идеология в принципе не должна, воздух свободы сами автор тесты поменяли на зелёный воздух доллара, от них самих и по ним осталась ностальгия, категория для бытовых, памятных вещей, а не произведения литературы или киноискусствах, вызывающие прежде всего чувство жалости к тем, которые были вынуждены любым способом выживать в тоталитарном государстве, над фильмами московских и питерских киностудий «Бандитский Петербург», «Бригада», «Тюремный роман», «Слово пацана», «Лихие» можно поплакать, чокнуться с приятелями водочкой, и все, тащить их в музеи своей памяти просто смешно. Плюс, маркиз де Кюстин сказал, судьба философа в России бесперспективна, у нас же объект от субъекта не отделишь, категории слипаются, ноуменальное с феноменальным, зеркалом и зернимся, объект рассмотрения через секунду становится тобой, кто кого вербовал, большой вопрос, и перевербовывал, увидел бы капитан Жеглов у Шарапова на гимнастёрке орден «Чёрной кошки», поинтересовался, почему начальству такой не сделал, модник? Думаете только о себе. А вы уверены, что Шарапов не знал Глеба, я нет, или Сухов в чайхане не договорился с Абдуллой, я домой, тебе таможня, добро? У всего есть своя цена, кроме родины.

— Россия, родина моя!

— В корчму, — коротко скомандовал Розов, водитель включил мигалку, майор обернулся к Шабе, — Арбат любите? Покажем! — Шаббатий похолодел, протокола задержания не будет, черт с ним, с вином. Жалко специально попросил, чтобы его не встречали, и приготовился, на Петровку везти не будут, не удастся разговор, о пассажире рейса аэропорт Кеннеди-Шереметьево забудут навсегда, в багажнике поедет в какой-то лес живым или мёртвым. О таких коммуникациях он слыхал, осмыслены и абсолютизированы до предела, творческий процесс, зачастую без результата, бесконечный, «Белая стрела», результат вторичен, путь бандитской милицейской метафизики, в своем методе берущий нечто от православия, в частности в его пренебрежении результатом, наслаждении процессом, а также в практике некоего медитативного отношения к действительности, и соборность, преемники авангарда военного коммунизма, коллективные ритуальные убийства, смершевцы именем Москвы, просто не отпустят, увидит ли он когда-либо родной город, зависит только от него, человек-гора, широкий, пуза­ тый, борода густая на груди караваем лежит.

«Ладно, это все копейки, — Шаба взял себя в руки, — для чего Господь создал  воду, грязь и лужи, чтобы мы увидели отражение неба! Полюбили грешную землю, которая в любой своей точке наполнена вот этим фаворским небесным светом из-за облаков, земля всегда проекция неба, не только пейзаж, надо узнать, чего они все хотят, а не глупо бояться внезапной смерти.»  За столом как при любом допросе будет смотреть только на одно, одно лицо, этот самый старший, второй раз он был удивлён, когда увидел, за богато собранной «поляной» их ждал пятый, армянин или грузин, кавказец с абсолютно блатным лицом, выросший на Улице с детства Шаба ошибиться не мог, значит, угадал, это банда, красно-синие в пополаме с чёрной братвой. Когда с него сняли браслеты, сначала правый, Шаба показал большому муровцу кукиш, потом левый, второй, в кабинет ресторана «Арбат» вошёл хорошо одетый человек на вежливых манерах с военной выправкой, щёлкнув ботинками перед всеми:

— Полковник Сидоренко! — Сзади в проходе стоял амбал выше Паши, так себя назвал здоровяк, «Паша из Сибири без звания», просветил его, под описание резких арбатских пацанов подходил только один, Архип, силач-гиревик и качок из Люберец, Шабе стало жарко, захотелось непременно подняться, встать и открыть окно, увидев не стекло, а пространство, это было невозможно, он смотрел на свою мысль, пока она не ушла.

— Как там Шах? — мрачно спросил майор. — Кто ещё в самолете?

— Дурак дерётся, умный смеётся, — богатырь сибиряк увидел недобрый взгляд начальника, круглое лицо, нос с ладонь, уши с кулак. — С дороги перехватим, — налил себе и священнику полный фужер шампанского. — Разомнемся? Пробили весь список, прибыл один. — Хорошо, Славу не пустили.

— От души, — наполовину поговорил, наполовину пропел Шаббатий, — не для того Бог дал человеку жопу, чтобы ее все время пробивали, страдаем за свою доброту, не дырявь Господне! — Мозги у него начали отходить от стресса, Сидоренко. У которого отобрали банк… переписал… на Лену из Читы? Потом исчез… слышал, когда освободился… известная история. Почему главный «сильвер», самый опасный из всех, спросил про Шута… а не про Петра?

— Закуси пирожным, — блатной подал ему эклер, несмотря на полумрак, электрический свет кратко глянул в прореху угловатой низкой двери и сверкнул искрой в двух каплях рубина и агата на печатках «чёрного»,  —  позже поговорим.

 — Я все понимаю, — Шаббатий достал свои сигареты, щелкнул зажигалкой, по-матросски раскачиваясь, доедали свою осетрину братья Олени, уже «хорошенькие», — в казино его не было, сведения не совсем... — Батюшка рассказал им то, что сам посчитал, про Петра, Мэри и прочее, никто пальцем Шутова не трогал, это им не надо, точку отбили, посольские уехали, в красках в цвет описал за Роберто.

— Это мафия, их вопросы, мы знаем, в Шута стрелял Шах, — Розов смотрел на задержанного и, если он будет недоволен, приговорённого, не мигая, вот-вот слезы потекут от сухости глаз. — Где он? К вам потом пришёл, да? Он всегда приходит. — Майору не давал покоя «золотой общак».

«ВорЫ спрашивают каждую неделю, найди, но попу полная свобода выходит по всем раскладам, повернул, куда надо, я чистый, не подтвердить и не опровергнуть, я не подарок, разумеется, и раньше было видно, в биографии лютый зверь, похоже, грохнул не одного, почему ушёл в монастырь?» Есть теория, по которой постмодернизм родился в недрах французского сыска, наследники незабвенного Франсуа Вийона первые связали смысл со сказанным словом, стоит его произнести, одно, остальное распустится как вязаные мужские трусы в своей однозначно непристойной теме в женской спальне. демонстрация изменения сознания в изолированном модусе вивенди, когда вас постоянно и намеренно игнорируют.

— Подумайте прежде всего о себе, хотите позвонить, — начало допроса, потом мат, я тебя имел, гад, срать на вас, братву всю, хотел, потом и мат исчезает, несвязное «ёпрст», остаётся «ааааааааа». Следователь смотрит на допрашиваемого молча, расскажи? Начинается отсчёт с нуля, заходит другой, снова мат, бьют, покупают бутерброды, новый допрос, мертвый.

— Что ты тогда, — называют число, — делал? Вспоминай! Хочешь коньячку? — Слово и есть тот самый последний смысл, за которым тишина, ночью будешь лежать на нарах без ногтей, художник в праве передавать свою идею теми средствами, которыми тот посчитает нужными, особенно «не местный», решать, что является произведением искусства тоже ему. Может организовать и перформанс, «Прыжок в пустоту», полетите из окна, можете сами прыгнуть. — Вор в законе?

— О чем говоришь, начальник, я — Человек!

— Да или нет? — Шаба страдал, когда думал о прошлом, к настоящему уже привык, день за днём, ночь, снова день, пусть проходит, страдал, когда вспоминал детство, молодость, все зря, все прошло впустую, других грели воспоминания, а он… Есть, что вспомнить, а толку нет, изгой, не принятый и не принятый и тюремным обществом, быть с которым он не хотел, оставалась одна дорога в веру. Воцерковиться и раствориться в любви к Господу пусть через боль, если иначе не доходит! Подруги матери, которые кормили его котлетами, спортивные сборы, первая заграница Югославия, соревнования, потом в Венгрии… Школьные учителя, экзамены, жизнь Улицей, спортивная ОПГ, срок. Свидания в тюрьме… Все потом сломалось, страна сломалась и жизнь, превратившись в описание ужасов полной пустоты из рассказов Юры Мамлеева, странный и не хорошие духовные гаджеты эта литература, которую и у нас, и у них поголовно населяют «шатуны». Америка, и ее не стало, была и испарилась, словно не был, а что — было? Жизнь взаймы! Разочарование… Он сидел в компании враждебных, совершенно незнакомых оборотней в погонах и без, «чёрный» хитрожопый, под авторитетах, и не ведал, что будет! Что Бог пошлёт. Все хорошее, что было, прошло, не оставив тени, его просто не стало, и плохое, настоящее безразлично, рукой до состояния «все равно», будь, как будет, было, как было, лучше бы и не было. Розов о чём-то посовещался с Пашей, ещё раз посмотрел на подозреваемого, страшно улыбнулся:

— Офоршмачили и зашкварили, — дико пошутил, тупо, четверо встали из-за стола и вышли из кабинета, на столе в хрустальной вазе лежали остатки гренок с форшмаком, провернутый через мясорубку фарш из сельди, в другой украинских шкварок,  поджаренной корки сала, закуска, в меню называлось «шкварки украинские», надо уметь, должны быть сочные. Атос, армянин, так представился суперблатной с большим потерянным куском души судя по виду, спал, положив руки на грудь, храпел, напился, Шаббатий обшмонал у него карманы куртки, слева во внутреннем был старый, видавший виды, «пээм», пистолет системы Макарова с полной обоймой, поставленный на предохранитель, оставил, не напрягаясь за отпечатки, в другом, судя по брелку сигнализации, ключи от какой-то «вольво», вполне возможно, угнанной, не его, взял себе. Армянин не шелохнулся, крепкая психика, — один на один Шабу бы не «вывез», спал или притворялся, не желая рисковать? — сделал длинный вздох, затем на русском сказал:

— Они мертвые, их нет, задрали, приходи… Упыри, вампиры… — Не понятно, о ком кому, бравый полковник, сославшись на дела, покинул компанию где-то с час назад, — пришёл посмотреть или позвали? — Шабе что, обогнул, стараясь не задеть, проблем у него и так. «Сейчас на выход…»

— До свидания, — вежливо попрощался он с официантом, пусть запомнит халдей, —  заплатили. «Смотри у входа машины…»

— Ду-дум, — зазвенело «вольво», щёлкнув замком. «Тихонько садимся, медленно… трогаемся, не привлекая внимания… Поворотник… Бордюр какой высокий…» Шаба попробовал одним колесом Калининский проспект, грохнув о камень крестовиной, у министерства обороны, Пентагона заложил руль вправо, переключился на третью, заураганил.

— Ууууууу… — влился в нескончаемую реку серого потока машин, держа безопасную дистанцию, уверенно выходя на набережную, ведущую к Кропоткинской, Кропотке, с трудом вспоминая, крайний раз московские улицы видел через окно автозака десять лет назад, везли на суд, какая разница с Америкой! Всё-таки  Москва не Нью-Йорк, старые дома, первые этажи, нету негров. «На МКАД в Серпухов…». Документы забрал майор, мысли возвращаться в Шарик, искать багаж, не возникало. «Будем надеяться, на посте не остановят…» Шаба открыл бардачок, в нем лежал фальшивый ПТС, хорошо сделанный, документы на машину, права, Ашот Мелкумян, сунул в задний карман, огромный, небритый  был похож на «чёрного», прохиляет. Матерясь, Шаба снял с себя крест, выходить  не будет в случае чего, облачение сойдёт за  рубаху, кавказский гангстер едет домой к себе в Подмосковье, давно клише, лейтенант будет только рад. От такого гештальта, что ему пришлось только что перенести, у Фрейда крыша съедет, есть ещё водка? В бардачке! Нормуль, буль. «Разметаться по салону… Посмотреть под сиденьями, что в багажнике… За МКАД тормозну…»

— Командир, — на выезде сказал он, — домой! — Половина девятого утра, гаишник махнул золотым жезлом, не тормози, по-бандитски играя в шашки и пешечки, лавируя, Шаббатий резко нажал на газ, по приборному бак почти полный, все путём. «Господу Богу помолимся, Господи поммммилуй…» С Узбеком в Маями сняли чёрную девочку, сел к стене, прислонил к себе спиной, обнимал, синебедрую, поднимая толстые ляжки, держал на весу, Узбек ее дул, хрипела по-английски:

— Ой, бля (Fuck it.)… — Видимо, наслаждение! Проглотила его сперму, шумно задышала через прекрасный нос, восхваляемая богами и прекраснотелая, талант. — Зис из бритиш, мисс ю, хир ай кэн, вен зе смоук из каминг эвээээй… — утопил CD, больше ни ногой ни в Москву, ни в Америку. Через много лет, находясь в эмиграции, чтобы избежать огромных неприятностей и длительнейших сроков заключения, Студент писал:

«Я выселен с Арбата и прошлого лишён,
Под дулом автомата не страшен, а смешон,
Я вброшенным был в море других, чужих суде;б,
В Движении был горек арбатский, белый хлеб.
Без паспорта и визы, лишь с пикою в руке
Я принял жёсткий вызов, безбашенный совсем,
И в те, когда-то мною обжитые края,
Не мент, не алкоголик все всматриваюсь я.
Хозяйская походка, надменные уста,
С бандитами пил водку, а водка ведь не та,
Я эмигрант с Арбата, всегда свой крест неся,
Из Люберец бригада не ваш, а мой косяк.
Арбаты, тротуары, деревья и дворы,
Машины и грузины, и вечные пиры,
В «арбатах» полыхают густые краски зим,
И держат там армяне свой «Зоомагазин».
Ой, ёбная линейка, паскудная лапта,
Судьба мне, как еврейка, давала а-та-та.»

Вся «московская краснознамённая» в одночасье проснулась в другом государстве, ни капли не советском! Придя утром на Петровку, 38 на общую планерку, в «яме», муровском СИЗО под землёй параллельно разносились завтрак, базовое совещание, когда собираются все сотрудники, на трибуну выходят начальники отделов, их заместители, главный замполит, отдел кадров сыщикам сказали:

— Молодые люди! Главное!! Не суетитесь!!! Продолжаем работать в прежнем режиме, но — мы сегодня с вами уже не в СССР… — На тайном  языке сотрудников угрозыска означало: пора идти в братву, маргинализировать и ее, одевать своих жён, как Раису Горбачёву, блестяще и самореферентно, раз прошлое невозможно уничтожить, ведёт к немоте, нужно переосмыслить, иронично, но наивности, Ваше слово, товарищ Маузер! Начиная с главка МВД вниз по вертикали милицейские анклавы быстро стали закрывшимся на чёрную тропическую ночь цветками водяных лилий, чьи лепестки указывают кончиками в  вою собственную сердцевину, это и зовется аутореференцией или отсылкой к самому себе, сами себя и контролировали. Офицеров волновало не то, чего у них нет, в Афгане ногу потерял, и все, что у тех все есть, неравенство, если бы, как в армии, ни у кого — ничего, тянут службу, как в Китае при Мао Дзедуне, у тебя то же, что у соседа, не запирают двери, одно, у тех и так было, всяких номенклатурных, им ещё дали, у кого не было, не дАли ничего (нечего привыкать), возмущало и беспокоило: у тех все есть «за забором». Что значил бригадир какой-то бауманской ОПГ по сравнению с первым секретарём райкома того же района у Елоховской церкви, красным талисманом из брежневского картона? Их восемь, нас двое, расклад перед боем, но козыри надо равнять, Козырь! Наш мандат именем братвы. Другие думали об этом, они делали, быстрые, как мысль, и так же умели исчезать, была она и исчезла.

Конец пятой главы