Бессознательное Истины

;----------------
Бессознательное Истины

Пролог. До слова

Чайник качнулся.
По столу —
латунная крышка.
Четырёхлетний мальчик
потянулся за блеском.

Вместо окрика
мать схватила ручку.
Кипяток плеснул
ей на запястье.
Закричал почему-то я.

Под краном
она прятала ладонь;
на коже вздувался
белый полумесяц.
Плакать перестал,
лишь когда мать
погладила меня
обожжённой рукой.

I. Зов под кожей

Спустя много лет —
больничная палата.
За дверью
дочь замешкалась:
— А если
не узнает?

Я вошёл первым.
Узнаешь? —
так и не спросил.
Вместо этого назвался
по имени.

Мать смотрела
мимо плеча.
На тумбочке,
за букетом,
белел край стакана.
Она тянулась туда,
а я подставлял
свою ладонь.

— Пап, отойди.
Из-под букета
дочь вынула стакан.
В протянутой руке
он тихо звякнул
о край кровати.
Мать коснулась стекла.

Моя ладонь
так и висела
над пустым местом.
Уже в коридоре
спрятал её
в карман пальто.

II. Сон, который был не мой

В ту ночь
пришёл жёлтый коридор.
За мутным стеклом
кто-то плакал;
слов не разобрать.

Мне казалось,
мальчик за дверью —
это я.
На пороге стояла
молодая мать,
в белом халате.

Она не спрашивала,
кого я ищу.
Подхватила чужой рукав,
поправила ворот
дрожащему ребёнку.

Я попытался
войти за ними.
Но дверь захлопнулась,
оставив у меня
в кулаке
пуговицу.

Проснулся —
пальцы сжимали
складку простыни.
На подушке
остался мокрый след.

III. Память, которой не было

На полке у матери
стоял старый альбом.
Между листами —
фотография коридора.
Тот же жёлтый свет,
стекло в двери.

Рядом с мальчишкой —
мать в халате.
У него
расстёгнут ворот.
Пуговицы не хватает.
На её ладони
ещё нет ожога.
На обороте:
«Практика. Семьдесят второй».

Меня тогда
не было на свете.

— Это ты? —
спросила дочь,
показывая на ребёнка.
Я уже вдохнул
для привычного «да».

Вместо ответа
повернул снимок.
Она прочла дату
и разжала пальцы.
— А кого держит?

Этого я
тоже не знал.
Фото осталось
между нами
на раскрытом альбоме.

IV. Слепое пространство

Вечером, у больничной койки,
я открыл альбом.
Палец замер
над жёлтым коридором.
— Помнишь?

Мать закрыла глаза.
Я придвинул снимок.
Из-за моего плеча
дочь попросила:
— Выключи лампу.
Ей больно.

Свет я выключил,
а фотографию
продолжал держать —
перед лицом,
уже отвернувшимся к стене.

Из полумрака —
шелест одеяла.
Дочь подвинула стул
поближе к постели.
Пальцы матери
искали свободный край.

Я наконец положил
альбом на полку.
В темноте
не стало легче понять,
узнаёт ли она меня.

Зато край одеяла
оказался у нас
в двух руках.
Дочь подняла его
к подбородку матери.
Я подоткнул
у самых пяток.

V. Шёпот материи

Утром
рукав зажал руку.
Я потянул сильнее;
на ткани выступила
тугая складка.

— Больно же, —
остановила дочь.
Она скатала манжету,
подвела её
к самому локтю.

В складке кожи —
старый ожог.
Белый полумесяц,
почти стёртый временем.
Девочка коснулась
его кончиком пальца.

Мать вздрогнула.
Я отстранил дочь:
— Не надо.
Сняв пальцы со шрама,
девочка подняла глаза.

— Это от чего?
Вопрос остался
между нашими руками.

Перед глазами —
чайник, крышка,
маленькая мокрая кухня.
Я рассказал,
как всё случилось.

Дочь долго смотрела
на мой здоровый палец.
Затем молча
подала бабушке
второй рукав.

VI. Знание без языка

Собираясь домой,
я надел пальто.
— До завтра, мам.
В ответ —
движение под простынёй.

Она схватила
край моего рукава.
На секунду
стало невозможно дышать.
Вот теперь —
узнала.

Но материнский взгляд
не поднимался
выше моих колен.
На ботинке —
развязанный шнурок.

Дочь заметила первой.
У самого порога
присела на корточки,
затянула тугой узел.
Мать отпустила рукав.

Я остался стоять
перед открытой дверью.
Крепко зашнурованный ботинок
не двигался с места.
Поднявшись с пола,
дочь поправила мне
сбитый воротник.
Ладонь задержалась
у самого горла.

VII. То, что снилось Истине

Под утро приснилось:
Истина лежит
на больничной койке.
Лицом к стене,
без имени,
с обожжённой ладонью.

— Узнаёшь меня? —
спросил я.
В ответ
распахнулась дверь.
За ней ребёнок
подбирался к печи.

Искать ответ
стало некогда.
Я рванулся следом,
но босая нога
зацепилась за простыню.

Девочка уже
держала горячую ручку.
Я закричал.
Проснулся с пальцами,
вцепившимися
в холодный край кровати.

В соседней комнате
дочь сонно спросила:
— Пап, ты звал?
На голом полу
застучали её пятки.

Я открыл дверь.
Она ждала босиком,
чуть приподняв пятку.
Подвинул коврик
к её ногам.

Эпилог. После слов

Первое воскресенье дома.
Чайник снова
на знакомом столе.
Дочь принесла чашки;
одну поставила матери,
другую — мне.

У ручки
не было прихватки.
Я поспешил
перехватить тяжесть,
но девочка задержала
моё запястье.

— Дай ей самой.
Полотенце легло
на горячий металл.
Мать налила чай,
немного расплескала
по блюдцу.

По белой скатерти
потянулась тёплая полоска.
Я положил салфетку
у материнского локтя.
Она не взяла.

— Узнала нас? —
шепнула дочь.
Я посмотрел
на белый полумесяц.
— Не знаю.

Из-за стола
мать протянула руку.
Дочь придвинула стул,
подставила свою ладонь,
не произнеся имени.
Чай уже остыл.
У белого полумесяца
её пальцы остановились.
Мать не отняла руки.