На свет появился маленький сон

На свет появился маленький сон.
Он тихо смеялся, кого-то искал.
Он кроха, малютка, как вид из окон,
Направленный в сторону дышащих скал.

Он падал, как капля в обрывки страниц,
Срывался с ресниц и терялся в пыли.
Он знал: в этом мире из выжженных лиц
Есть та, что однажды пройдёт сквозь мили.

Он слышал, как свечи шептали во мгле,
Как чайник в квартире ведёт хоровод,
Как шаг за стеной распадается в сне
На сотни придуманных мною высот.

Он путал мне мысли, как дети слова,
В которых то утро, то мрак на губах.
Он был из бумаги, огня и травы —
Из писем, что прятала я в облаках.

И снился мне дом, где поёт потолок,
Где стены дышат — то ближе, то прочь,
Где каждое утро звенит, как глоток
Из кружки, в которой жила чья-то ночь.

Он был не тревогой, он был не бедой,
Он — отблеск свеченья на пыльном стекле.
Он знал обо мне то, что даже весной
Я прятала в трещинах стен на петле.

Я видела — в нём отражается шум,
Которого нет. И дрожит тишина,
Как будто бы в ней, без единого дум,
Зарылось забытое слово «вина».

Он рос. Он растаял однажды во мне,
И стал моим именем, сном и лицом.
Теперь я смеюсь в неслучайной весне,
Где дождь, как младенец, стучит под крыльцом.

Он ходит за мною, невидим, как стон
Забытых часов в чьём-то сне без лица.
На свет появился маленький сон —
И остался со мною до самого дня.

Он остался со мною… до самого дня,
Где солнце — бумажное, мягкое, рвётся.
И тени на стенах зовут, как родня,
И каждая шепчет: “С тобой это ссотся…”

Мы с ним рисовали людей из лучей,
Из мелом истёртых усталых примет.
Он знал: у меня за глазами ручей,
Где плачут предметы, которым нас нет.

Он спрашивал тихо: “А ты — настоящая?”
Я смеялась: “Скорее, забытая тень”.
Он держал мои мысли, как девочку в ящике,
Где пыль и конфеты, и мамины сны.

Мы прятались в шкафах из живых голосов,
Где каждый — как травка, по имени “Боль”.
Он шептал, что не будет ни стен, ни часов,
Когда я приму в себе всю эту роль.

Он гладил мне плечи невидимым светом,
Писал мне в ладонях свои имена.
И мир отступал — становился не где-то,
А в звуке, что длится, когда тишина.

Он был без упрёка, без плоти, без зла,
Без вечной идеи, где всё пополам.
Он просто дышал, как дышала игла,
Воткнутая в небо под тихий балаган.

Вокруг — только лица, но все без черток,
Они говорят, но я слышу — не мне.
И он обнимает, как утренний ток,
Который проходит сквозь стены во сне.

Мы падали вместе сквозь сны без концов,
Где нету начала, и каждая дверь
Ведёт не в пространство, а в сгустки песцов,
Что шьют мне рубашку на выворот сфер.

Он говорил: “Ты — граница дождя.
Ты — тень на стекле между каплей и светом.
Ты — комната в комнате, где нет тебя.
Ты — слово, забытое в сломанных клетках.”

Я кивала. Я помнила: я — не одна,
Что в теле моём — череда тишины.
Что всё, что живёт в моих снах, как вина,
На самом-то деле — куски тишины.

Он ушёл — или стал просто частью меня,
Как шрам у ребёнка, что спит на полу.
И я иногда его вижу, звеня
В стакане, забытом на чёрном столу.

И снова я слышу — как будто внутри
Он ходит по комнатам, гладит чердак.
Он в чашке забытой, в открытой зари,
В дыхании стен и в скрипучих шагах.

Он ставит мне пальцы на пульс у окна,
Где капли стекают, как буквы с руки.
Он — лёгкий, как ломкая тень лепестка,
Что плавится в чае, как чьи-то стихи.

Он знает: есть время, где нет никого,
Где дни — это только отрезки “забыла”.
Где кто-то рисует окно на лбу
И смотрит туда, где когда-то я плыла.

Я слушаю в стенах его “никогда”,
Как будто “всегда” — это просто ошибка.
Я слышу: он шепчет сквозь чай и года —
Что я не ушла, просто стала открыткой.

Он снова и снова приносит во сне
Живые рисунки — детей из дождя,
И каждый из них прижимается мне,
Как будто я — дом, что нельзя терять.

Он ставит мне музыку в проводах —
Она из безмолвия, ломкая, тёплая.
Там птицы поют в небесах на часах,
Где стрелки шатаются, пьяные, копанные.

“Ты есть,” — он мне пишет на стеклах души,
— “Но только во мне, не в зеркалах тела.”
А я как рисунок на лампе в глуши,
Где каждый мазок это мысль, что сгорела.

Он просит не думать, не помнить, не звать,
Он хочет остаться в глазах, между вздохом.
Я в шепоте лампы учусь понимать,
Что значит быть светом и тенью без плоти.

Мы ходим по стенам, по краю сна,
Где воздух рисует глаза на цветах.
Он больше не сон — он моя тишина,
Он страж моих снов, он замок в листах.

Он прячет меня в складках старых вещей,
В обоях, где кто-то писал безымянно,
В ботинках, где шепчет походка врачей,
В пустых коридорах, где пахнет туманом.

“Ты — дом, что остался без окон и дня,
Ты — сказка, рассказанная не тем голосом.
Ты — память того, кто забыл про меня,
И стал моей кожей, и кровью, и возрастом.”

Он гладит мне мысли, как птицу во мгле,
Как будто боится спугнуть моё “я”.
И я улыбаюсь ему в зеркале,
Где вместо меня — только тонкая тля.

Он больше не просит, он просто живёт
В покое шуршащих под ковриком фраз.
И кажется — шепчет забытый живот
Моих непрожитых, спящих сейчас.

Я вижу: он шьёт из веселья слова,
Из писем, где даты давно растворились.
Он тихо вдыхает меня — и трава
На подоконнике машет уныло.

Я знаю: я выдумка, шорох, зола,
Письмо, что читают на мёртвом ветру.
Но он остаётся — в изгибах угла,
Где тень нарисована кем-то в нутру.

Я больше не плачу. Я просто лежу,
Как музыка в комнатах после несказанного.
И если ты спросишь, где я — я скажу:
“Я — в нём. Я осталась. Я стала названьем.”