Когда жить уже невозможно...

***

Когда жить уже невозможно,
я хватаюсь за край строки.
Задержи же меня, таможня,
у последней моей реки.

Задержи меня чьим-то взглядом,
тёплым словом или звонком.
Надо, чтобы хоть кто-то рядом
был, пусть даже он незнаком.

Пусть не рядом, а просто где-то,
тот, кто думал бы обо мне.
Пусть навылет, жизнь не задета,
по касательной, как во сне.

На планете людей без счёта,
но уносит их вдаль поток...
Пусть не кто-то, а просто что-то,
звёзды, ветка или цветок.

***

Я встретила побратима,
хотела тоску забыть.
Но это несовместимо –
любить – и любимой быть.

Едина земля родима,
не тянет меня в Техас.
Но это несовместимо –
свобода – и жизнь у нас.

Отчизна непобедима,
на страже её режим,
но это несовместимо –
быть честным – и быть живым.

Пыталась, пути мостила,
но всё глушилось в парше...
Я с жизнью несовместима
по крови и по душе.

***

Жить так, как будто кто велит
счастливой быть безмерно.
Жить так, как будто не болит,
как будто я бессмертна.

Как будто нет нигде войны
и я вернулась к маме.
Как будто нет моей вины
в том, что случилось с нами.

Как будто смерти жернова
нас больше не коснутся.
Жить так, как будто я жива,
и надо лишь проснуться.

***

Мурка, не ходи, там сыч
На подушке вышит…
                А. Ахматова

По утрам заря лучилась.
Я училась выживать.
У меня же получилось
только раны свежевать.

Так болото, зарастая
тонкой зыбкою травой,
завлекая нас местами,
в бездну тянет с головой.

Я ступаю осторожно,
как по лезвию иду.
То одной ногою в прошлом,
то обеими в аду.

Там собаки баскервилей,
там болотные огни
поглотили, очернили,
отравили ночи-дни.

Я сычей не вышиваю,
их увидеть не к добру.
Выживаю, выживаю,
вот чуть-чуть, и не умру.

***

Шаг вперёд, два шага назад –
так теперь моя жизнь проходит.
Всё возделываю свой сад,
но туда никто не приходит.

И не видит никто одежд –
белолепетных, лепестковых,
умирающих в них надежд,
мимолётных, полувековых.

И гуляю я в том саду,
где на лавочках мы сидели,
и любуюсь на красоту,
будто всё это в самом деле.

К окнам ласково льнёт луна.
Что-то нежное шепчет ветер.
И не верится, что одна,
и что мне ничего не светит.

Потому что огонь – внутри.
Потому что я сердцем с вами.
Ты прислушайся, посмотри,
как мой сад шелестит словами.

***

Смеркаться вечеру в окне,
а дню – привычно примелькаться...
Рвануть бы в вечность на коне!
Звучит красиво: камикадзе.

Самоубийца на словах
и жизнелюбица на деле,
пишу я миру на правах
души, ещё застрявшей в теле.

Одна зовёт в небесный путь,
другое тянет вниз как гири.
Не самурайка я отнюдь,
но каждый стих – как харакири.

Поэта так легко убить –
нечтением и нелюбовью,
особенно когда испить
сполна придётся чашу вдовью.

На смену мгле придёт рассвет...
Давай не будем же ругаться.
И помни, что любой поэт –
потенциальный камикадзе.

***

Эта телелоботомия
в операциях знающих толк…
Если б сразу всего не пойми я,
если б совести голос умолк…

Крысолововым словом ведомы,
мы не слышим небес голоса,
что в себе каждый день предаём мы
и на что закрываем глаза.

Чтобы пламя вовек не погасло –
больше тел на растопку давай…
Наплевав на разлитое масло,
в бездну мчится безумный трамвай.

Ну куда нам от этого деться,
по другому лекалу лепя,
наступая на сердце, на детство,
отдирая себя от себя?!

Как порог болевой нынче снижен,
омертвело, что выло внутри...
И деревья склоняются ниже,
и отводят глаза фонари...

***

Крутились дней жернова.
Всё кончено – всё сначала...
Я еле была жива
и еле слышно кричала.

Последней каплей тепла
судьба меня одарила.
Луна надо мной плыла
таблеткою аспирина.

Любви огнегривый лев
сражался с другой любовью,
подушкой твоей белев
в нетронутом изголовье.

***

Похожа на миф и блеф,
писать в пустоту устала я.
Волочатся словно шлейф,
стихи мои запоздалые.

Останется меж людьми
прообраз всего печального,
первее первой любви
и слова первоначального.

***

Глаза устали голодать               
по свету и теплу.
И, кажется, они сглодать
готовы даже мглу.

И через неба решето,
через луны лорнет
они увидят даже то,
чего на свете нет.

Глазами сердца, что внутри,
гляди всегда и днесь.
Так говорил Экзюпери,
и это так и есть.

***

Подхожу с утра к столу я,               
а за окнами зима,
ледяные поцелуи,
кружевная бахрома.

Ты пришёл ко мне зимою
много лет тому назад.
В этот день над всей землёю
расцветал вишнёвый сад.

Нас как будто снова двое...
На портрет глядела твой.
Ты кивал мне головою,
улыбался как живой.

***

Поэзия сошла со сцены
и говорит наедине.
Со мною всё, что мне бесценно,
с твоим портретом на стене.

Такая маленькая скрепа,
но всё же держит на краю.
А мой любимый светит с неба
и освещает жизнь мою.

***

Те, кто по ту сторону тела и души,
там теперь беспомощны, словно малыши.
Им нужно доверие, ласка и тепло.
Ничего, что время их в бездну утекло.

В памяти угадливой, в ожерелье дней,
будь ко мне податливей, не закаменей.
Посылай мне пёрышки, листья и цветы,
чтоб не знала горюшка, будто рядом ты.

Окликай по-птичьи ли, поезда ль гудком,
песнями девичьими, ветра холодком,
в снах, меня голубящих, в соснах вековых... 
нет границ меж любящих, мёртвых и живых.

***

Там, где горизонты все распахнуты
и нет места точным адресам,
я тебя когда-то встречу, ахну: ты?! –   
не поверив собственным глазам.

Я тебя ведь числила потерянным,
солнцем, закатившимся за плёс.
Счастье моё с запахом сиреневым,
со следами дождика и слёз...

Всё, что мне не нужно, словно начисто
серной кислотой растворено.
Но зато какое вышло качество –
что взошло из сердца как зерно.

Сгинуло как поросль подзаборная –
что душе ничто не говорит.
Лишь одна любовь огнеупорная
в нас неумираемо горит.

***

Ты гуляешь среди асфоделей
по заоблачному миражу.
Истончается мой эпителий –
чем всё ближе к тебе подхожу.

Жизнь прошла. Но она ещё длится.
Снег летит полосою сплошной,
и сливается с небом землица,
чтобы чёрных полос – ни одной.

Чей-то голос неслышимый: где ж ты,
кто утешит и вылечит боль?...
Новый год – это просто надежда,
просто вера и просто любовь.

***

Кто был бы со мной несмотря на все но,               
на все не хочу и не надо,
кто б выпал как выигрыш в казино,
связал бы нас крепче каната.

Да, знаю я всё, что ты скажешь в ответ,
судьба моя, память и разум,
но хлынет в окно, не спросясь меня, свет,
и смоет все доводы разом.

Неверна дорога в обход алтарей,
пути эти топки и глыбки...
Но олухи всех поднебесных царей
поймут меня с полу-улыбки.

***

Я во сне как в сказочном лесу,
забывая, что мы все на мушке.
Тишина погладит по лицу,
солнце чмокнет в щёку на подушке.

Просыпайся! Где же ты, Мисюсь?
Будет жизнь пусть горьким, но лекарством.
Медленно срастаюсь… Расстаюсь
с тайным распадающимся царством.

Здравствуй, свет безудержный дневной!
До свиданья, дорогие тени!
Вы со мной как крылья за спиной,
словно никуда не улетели.

Жизнь зовёт в неведомый поход,
птичий хор, щебечущее имя...
Как люблю я этот переход
из огня любви в её полымя!

***

Обнимаю тебя без конца,
дольше жизни объятие длится...
Нет со мною родного лица,
с кем навеки хотелось бы слиться.

Бог не в помощь и корм не в коня,
и не так легла звёздная карта.
А ведь кто-то задумал меня
в предрассветную оттепель марта.

Дать дорогу потоку тепла,
растворившемся в пепле и дыме,
что лучом, прорезавшим тела,
упирается в милое имя.

Отворить ему душу и плоть,
чтоб затеплился шёпот и лепет,
всё впустить в себя, перемолоть,
пусть всё заново Бог перелепит.

***

Опять ты не попала,
судьба моя мазила.
Но счастье не пропало,
оно притормозило.

Оно захоронилось
до солнечной побудки...
И снова заронилось
из строчки-незабудки.

Родного силуэта
шаги почую, гулки,
когда я счастье это
достану из шкатулки,

где все твои записки
и старенькие фото...
Былого счастья писки,
души моей забота.

Очаг не погасило,
а лишь припорошило…
Не зря судьбу просила,
не зря я ворожила.

***

Может, стану облаком
вон над той скворешней,
с незнакомым обликом,
но с любовью прежней.

Буду обволакивать,
чтоб нигде не дуло,
жизнь свою оплакивать,
что прошла-мелькнула.

Хочешь, буду облаком
в ситцевом халате?
Не тянуть как волоком,
а лучами гладить.

Пролетать над городом,
прячась в голубое,
всё, что было дорого,
укрывать собою.

***

Печаль моя… как хрупко всё и зыбко.
Деньков уплывших мечется плотва.
Закат – твоя прощальная улыбка.
Листва – твои прощальные слова.

Небесной почтой их ко мне прибило,
беззвучных фраз лепило кружева...
Прости за то, что я недолюбила,
за то, что я тебя пережила.

На цыпочках иду к тебе по краю...
Бегут года, как талая вода.
И мысленно я руки простираю –
прости… прощай… до встречи навсегда.

***

Жизнь сложилась, как карточный домик,
обнаружив неверный расчёт,
уложилась в стихов моих томик,
что никто, может быть, не прочтёт.

Загораются блики и тени,
словно чувствуют, что их пора.
И на месте былых обретений –
только горстка золы от костра.

Я покой твой земной не нарушу,
где травинки ты учишь расти
и цветы выпускаешь наружу,
удержу твою душу в горсти.

Ты навстречу мне выйдешь, я знаю,
сквозь любые снега и пески.
Память сердца, степная, лесная,
сохраняет от смертной тоски.

Жизнь летит, словно старенький омик,
рассекая речную волну,
распадаясь, как карточный домик,
оставляя меня не одну.

***

Безрыбье, безлюдье, безнебье...
И как в этом выжить, скажи?
От мира остались отрепья,
остались одни миражи.

Бог видится мне дровосеком –
всё вырубил, что только мог.
Но я поскребу по сусекам
и счастья слеплю колобок.

Слеплю из того, что мне мило,
что жизнь сохранила во льду,
что так ожиданьем томило,
когда же его я найду.

Пусть в доме порою как в склепе
и рядом с тобой ни души –
любовь – это то, что мы слепим
из сладких остатков души.

И, жизни прорехи латая,
увидим мы мир не во зле,
где каждому – рыбка златая
и свой человек на земле.

***

Когда ни книжки, ни помада
тоски не победят –
идти учила Хакамада
куда глаза глядят.

Туда, туда, где нет народа,
где небо не в окне,
где равнодушная природа
залижет раны мне.

Снимать деревья, снег просевший,
не чуя ноши злой,
и с тяжести, в душе осевшей,
снимать за слоем слой.

Так, удирая от раздрая,
домой потом идёшь,
шаг по привычке убыстряя,
как будто ты там ждёшь.

Привычно череду минуя
пустых подъездных ниш,
и по привычке в дверь родную
сама себе звонишь.

А на двери твоей рукою –
наш номер «сорок пять», –
под новой краскою другою
мне видится опять.

Скажи, ну это правда ты же ж,
не призрак и не прах?
Звоню, звоню, – а вдруг услышишь
в мерцающих мирах?