Пепел

Форум.
Сообщение всплыло в три часа ночи, когда Павел, засидевшись за архивными сводками, уже собирался спать. На форуме «Тени войны» новичок под ником _Ahnenerbe_88 выложил фото: немецкий орден «Железный крест», лежащий на фоне карты Восточного фронта.
«Продам коллекцию. Только серьёзным. Славянам и жидам — мимо».
Павел щёлкнул на аватар — чёрное солнце на фоне свастики. В профиле: возраст 25, город Москва, интересы — «история Третьего рейха, метафизика крови».
— Идиот, — пробормотал он, но уже набирал в поиске: «Ahnenerbe_88 находки».
Галерея открылась: эсэсовские кольца, портсигар с рунами, пистолет «Люгер» в идеальном состоянии. На одном из снимков — рука с татуировкой «Meine Ehre hei;t Treue» («Моя честь зовётся верностью»), сжимающая кость. Человеческую.
Павел закрыл вкладку. Но через неделю, раскапывая окоп под Ржевом, он наткнулся на медальон. Внутри — фото: девушка в платочке, на обороте — «Люба. Жди». И тут же, из чата форума, пришло сообщение:
«Здарова, видел тебя на форуме. Слышал, ты копаешь под Ржевом. Есть чё по-твоей теме — совковый хлам. Встретимся?»
Так началось.

Курск. Первая встреча.
Максим оказался высоким, жилистым, с лицом, которое хотелось назвать «правильным» — острый подбородок, голубые глаза, бледная кожа. Но взгляд портил всё: холодный, оценивающий, будто он не разглядывал Павла, а примерял на него петлю.
— Ты и есть «Архивариус»? — он кивнул на лопату в руках Павла. — Копай глубже, тут штабная землянка была.
Они рыли молча. Павел — аккуратно, счищая пласты, Максим — яростно, будто земля была ему личным врагом.
— О! — Макс внезапно присел, вытаскивая из глины красную звёздочку. — Дерьмо.
Орден Красной Звезды, погнутый, но узнаваемый. Павел протянул руку:
— Дай посмотрю.
— На, — Макс швырнул орден под ноги Павлу и вдавил сапогом в грязь. — Твои герои.
Павел замер. В ушах зазвенело.
— Подними.
— Чего? — Макс усмехнулся.
— Я сказал, подними.
Макс рассмеялся, развернулся и пошёл прочь. Павел подобрал орден. На обратной стороне едва читалось: «Ст. лейтенант Григорьев И. Л. 1943».
               
Вечером у костра Макс разложил свои находки: офицерский жетон вермахта, портсигар с орлом, пистолетную обойму.
— Вот это история, — он погладил жетон. — Сила. А не твои сопливые письма.
Павел молчал. Он смотрел на орден, который теперь висел у него на шее.

Дорога.
Год спустя они ехали в Белоруссию на раздолбанной «Ниве». Макс, за рулём, орал Rammstein и потрясал флягой с гравировкой «Blut und Ehre» («Кровь и честь»).
— Ты вообще в курсе, куда мы лезем? — он стукнул кулаком по карте. — Тут в 43-м эсэсовцы устроили «образцово-показательную акцию». Сожгли три деревни, но четвёртую — нашу — стёрли даже с карт. Говорят, сами немцы боялись туда соваться после...
Павел смотрел в окно. За Минском лес встал стеной — берёзы, как белые призраки, тянули ветви к машине.
— Чего молчишь? — Макс хлопнул его по плечу. — Небось, опять про «память предков» думаешь?
— Думаю, как ты собрался объяснять пограничникам это, — Павел ткнул пальцем в татуировку на запястье Макса — стилизованную руну «Зиг».
— А, — Макс усмехнулся. — Скажу — фэнтези.


Деревня объявилась внезапно. «Нива» провалилась в колею, заросшую крапивой, и они увидели первый дом — чёрный остов с проваленными окнами.
— Красный Бор, — прочёл Павел на сгнившем указателе. — Здесь жили.
— Здесь сдохли, — поправил Макс.

Пепелище.
Деревня Красный Бор открылась, будто земля разверзлась, чтобы показать рану. Из тумана выплыли чёрные остовы изб. Стены, когда-то побеленные, почернели от огня; крыши провалились, обнажив рёбра стропил. Воздух был густым, как сироп, и Павел, выйдя из машины, почувствовал, как что-то тяжёлое оседает в лёгких — не пепел, а память.
— Гляди-ка, — Макс пнул ногой пепелище. Из золы выкатилась полурасплавленная кружка. — Совдеповский хлам.
Он всегда так начинал — с издёвки. Будто провоцировал Павла на спор, чтобы потом посмеяться: «Ну ты и совок!». Но сегодня Павел молчал. Он шёл за Максом, отмечая, как тот похабно насвистывает марш «Эрика», и думал о странной детали: в этой деревне не было птиц. Даже вороны молча сидели на берёзах, словно боялись вспугнуть тишину.
Макс не замечал ничего. Он нырял в провалы домов, вытаскивал обгоревшие утюги, детские санки, разбитые горшки. Всё, что находил, либо швырял через плечо, либо — если вещь была немецкой — аккуратно укладывал в рюкзак.

— Паш, держи! — он бросил Павлу обугленную куклу. — Сувенир для твоих внуков.
Кукла была лёгкой, как пепел. Павел разглядел отпечаток маленькой ладони на её спине — ребёнок прижимал игрушку к себе, когда...
— Эй, совесть нации! — Макс уже лез в следующую избу. — Ты вообще зачем сюда приполз? Искать «подвиги дедов»?
Павел не ответил. Он смотрел на стену, где под копотью угадывалась фреска: цветущий сад, солнце, люди в вышиванках. Кто-то пытался сохранить красоту, пока огонь не стёр её.
Колодец нашли к полудню. Его сруб, почерневший и покосившийся, торчал посреди деревни, как гвоздь, вбитый в землю. Павел заглянул внутрь: вода была чёрной, с радужной плёнкой.
— Освящаю! — Макс расстегнул ширинку.
— Ты с ума сошёл?! — Павел рванул его за плечо.
— Расслабься, — Макс фыркнул. — Всё равно тут никто не пьёт.
Макс достал из рюкзака немецкий жетон, нацарапанный готическими буквами: «Hans Vogel. 14.07.1943».
— Вот он, настоящий воин, — он приложил жетон к губам. — А не твои Иваны...
Павел встал и ушёл в темноту. Ему хотелось крикнуть, что Ганс Фогель, возможно, был тем, кто поджёг эту деревню.

               
Что 14 июля 1943 года — дата, когда Красный Бор перестал существовать. Но Макс не слушал бы. Он верил только в то, что льстило его мифу: в силу, власть, безнаказанность.


Сарай.
Дождь начался внезапно, крупные капли пробивали пепельное небо, смешиваясь с золой под ногами. Павел сидел на перевёрнутом корыте у края деревни, курил и слушал, как Максим ковыряется в сарае. Тот нашёл его час назад — низкое, покосившееся строение с прогнившей крышей. Снаружи оно казалось обычным, если не считать странных царапин на косяках — глубоких, будто от когтей.
— Паш! — донёсся из сарая голос Макса.
Павел затянулся, пытаясь заглушить тошноту. Ещё утром он выкопал под фундаментом избы детский ботинок. Крошечный, с оторванной пуговицей. Теперь этот ботинок лежал у него в рюкзаке, и Павел чувствовал его тяжесть, будто внутри — не тлен, а камень.
Из сарая донеслись шаги — быстрые, лихорадочные. Макс выскочил, размахивая чёрным альбомом с вытисненной свастикой.
— Фото! — он тыкал пальцем в пожелтевшие снимки. — Гляди, эсэсовцы! Вот они, красавцы!

               
На фотографии, сделанной у деревенского колодца, стояли солдаты в чёрной форме. Один из них, белокурый, с хищным профилем, держал за волосы девушку в вышиванке. На заднем плане дымился сарай.
— Это же они! — Макс тыкал в лицо офицера. — Дивизия «Мёртвая голова»! Я читал, их тут не было...
— Были, — Павел перевернул снимок. На обороте корявым почерком было выведено: «14.07.1943. Красный Бор. Очистка завершена».
Макс вырвал альбом, сунул в рюкзак.
— Это моё.
Дождь усилился. Павел укрылся под берёзой, наблюдая, как Макс ныряет обратно в сарай. Он не хотел туда идти. Ещё при подходе его обдало волной жара, хотя вокруг был лишь сырой ветер.

Расплата.
Крики начались внезапно. Сначала Павел подумал — ветер гудит в щелях. Но звук нарастал: рёв, вой, скрежет дерева.
— Макс?
Ни ответа. Павел подбежал к сараю. Дверь была закрыта.
— Открой!
— Хватит дурака валять! — крикнул он, но голос дрогнул.


Изнутри донеслось шарканье, будто кто-то волочил мешок по полу. Потом — стук. Сначала редкий, потом чаще, пока весь сарай не затрясся от гула.
— Пашка! — заорал Макс. — Открой!
Павел вскочил, но ноги подкосились. Он схватился за пень, чувствуя, как волна тошноты накатывает снова.
— Сам открывай, кретин! — рявкнул он, всё ещё думая, что это очередная чёрная шутка.
Но крик Макса перешёл в визг. Нечеловеческий, пронзительный, как скрежет железа по стеклу.
Стены сарая затряслись. Павел прижал ладонь к доскам — они были горячими.
— Свои! — завопил Максим. — Я ваш! Ваш!
Раздался треск. Павел отпрыгнул — сквозь щели повалил чёрный дым.
— Горит! — он рванул дверь, но та не поддалась. — Макс!
Внутри завыли десятки голосов. Детский плач, молитвы на белорусском, немецкие команды: «Schnell! Verbrennen!». Сарай полыхал, но пламени не было — лишь дым, густой и едкий.
— Я СВОЙ! — взвизгнул Максим. — ВЫ ЖЕ... АААА!
Павел бил ногой в дверь, пока не сломал подошву.
Ужас охватил сознание, он рухнул на землю, дрожащими руками хватаясь за ветки и камни, пытаясь отползти.
               
Слёзы невольно покатили из глаз. Теперь, среди отчаянных воплей доморощенного нацика, Павел отчётливо слышал чистую немецкую речь и крики людей разного возраста…
…
Когда приехали спасатели, сарай уже не дымился, а все голоса и звуки растворились среди давно осевшего пепла. Внутри, на чёрном от сажи полу, лежал Максим. Его кожа была красной, будто от ожогов, но одежда даже не тлела.
— Инфаркт, — сказал врач. — Сердце.
Но Павел видел иное. Когда тело уносили, он заметил на шее Макса четыре полосы — как от пальцев, впившихся в горло. А в углу сарая, под слоем пепла, блеснул немецкий жетон. Тот самый, с надписью «Hans Vogel». Расплавленный, будто побывал в горне.
Следствие не мучало долго нашего историка, то ли из-за отсутствия прямых доказательств в его сторону, то ли из-за солидарности по отношению к памяти предков и ненависти к нацистской чуме. 
Павел понимает: в тот день в сарае ничего не горело. Горело — в 1943-м. А Макс… Макс стал частью того же огня. Не потому, что призраки мстят. Потому что история не терпит подражателей. Тех, кто примеряет чужие роли, не понимая, чем они закончились в первый раз.
Он всё так же ездит по лесам, но теперь берёт с собой подростков. Показывает им альбом, найденный в сарае. На последней странице — фото эсэсовца с девушкой. Её лицо зачёркнуто крестом, а в углу подпись: «Meine Schuld» («Моя вина»).

— Кто это? — спрашивают дети.
— Тот, кто понял, — говорит Павел. — Те же, кто не понимает... — он указывает на жетон Макса, висящий в музее рядом с детским ботинком. — Они становятся пеплом. Для памяти. Те, кто кричал «Свои!», пока огонь не стёр грань между палачом и жертвой.