Остров кукол

Говорят, в старину куклам не рисовали глаза.
Не потому, что не умели. Умели — как вырезать лицо из воска, как нанести румянец, как шить платье из тонкого шёлка и фарфора. Но глаза… Глаза оставляли пустыми. Или скрывали за занавесом волос, заменяли грубыми точками — глаза были дверью. Потому что даже в детской игрушке могли поселиться не только мечты, но и нечто другое. Тот, кто смотрит изнутри.
Я вспоминаю это теперь, когда гляжу в сотни глаз, раскачивающихся на ветру. Ни один из них не смотрит в землю. Все — только на меня. Они ждут. Они знают.
Если ты читаешь эти строки, значит, ты нашёл бутылку с письмом, которую я отправил по течению. Или зашёл на остров, о котором все забыли — и не успел уйти. Я пишу это не ради прощения. Я пишу это, чтобы ты знал, что произошло. Чтобы больше никто не остался здесь со мной.
Меня зовут Эстебан Маркес. Я родился в Сочимилько — среди каналов, где вода неотделима от жизни, как кровь от тела. С юности я знал лодку, сеть, весло. Мой отец учил: не бойся воды, бойся того, что она уносит. Потому что вода не забывает. Ни смерти, ни слов, ни грехов.
Мне было сорок три, когда я остался один. Родителей не стало, детей у меня не было. Жена ушла — не к другому мужчине, а просто в город. В шум, в свет. А я остался. Рыбачил по утрам, пил кофе на костре, чинил сети, говорил только с птицами.
До того утра.
Это была весна. Воздух пах пылью и мокрой травой, когда я увидел что-то в воде. Сначала подумал — мусор, манекен. Но это была она. Девушка. Настоящая. Мёртвая.
Я не закричал. Я вытащил её молча. Она была лёгкой, как тростник, почти невесомой, как будто вода давно освободила её от всего тяжёлого. Платье прилипло к телу, волосы спутались водорослями. Лицо — бледное, с открытыми глазами. Не напуганное. Просто… другое. Как будто она уже знала, что её найдут. Как будто ждала.
Я держал её в лодке долго. Не знал, что делать. Время словно замедлилось. Всё вокруг притихло. Камыш перестал шелестеть, птицы — замолчали. Было ощущение, будто весь канал смотрит на меня, выжидая.
Я знал, что должен позвонить кому-то. Сообщить полиции — людям в форме, которые приедут, заберут, зададут вопросы, закроют дело без ответа. Напишут: "Утонувшая. Неустановленная. Несчастный случай." Я знал, как это будет. Видел такие дела. Девушка станет бумагой. Файлом. Стерильной записью в базе.
Она не должна...
Не знаю, почему, но я чувствовал, что она не хотела быть найдена теми. Что вода принесла её ко мне не случайно. Я не чувствовал страха — только тяжёлую, глухую жалость. Не такую, какую испытываешь к погибшему, такую, которую чувствуешь к кому-то, кто жил — и никто этого не заметил.
Никто не искал её. Я знал это с абсолютной уверенностью. Это не было просто тело — это была просьба. Молчаливая, прозрачная, но ясная.
Я похоронил её на маленьком острове, заросшем камышом, под старой ивой. Я сделал крест из ветвей и вырезал ножом:
“Desconocida” — Неизвестная.
Когда я закончил, день уже кланялся к вечеру. Воздух сгущался, тени удлинялись, но я не уходил. Я сидел у свежей земли и слушал воду. Она текла как всегда — но теперь я слышал в ней что-то иное. Нечто, что скрывается под поверхностью. Не зло. Не угроза. А память. Печаль. Или, может быть... приглашение.
На следующий день вода принесла куклу.
Я не сразу понял, что это было. Она запуталась в сети — грязная, обросшая водорослями, с половиной лица, стёртой временем и влагой. Один глаз отсутствовал, из глазницы торчала проволока, как ржавый нерв. Пластик потрескался, платье на ней было в лохмотьях. Вид у неё был такой, будто она пролежала в канале не меньше десятка лет.
Я поднял её и долго смотрел. Куклы меня никогда не пугали, но в этой было что-то тревожное. Нечто неправильное. Она будто смотрела — даже без глаза. Не на меня, а сквозь.
Я не выбросил её, отнёс её на тот самый остров, где вчера похоронил девушку. И, не зная зачем, повесил её на ветку ивы — прямо над крестом. Так, словно она сторожила, как будто теперь охраняла покой. Мне показалось это… правильным. Она не выглядела игрушкой. Она выглядела, как знак.
Затем, я нашёл вторую куклу. Тряпичную, с выцветшими красными губами и перекошенной шеей. Она лежала на берегу, как будто сама вышла из воды.
И снова — я принёс её на остров. Повесил на соседнее дерево.
Третью я нашёл под лодкой, среди водорослей. Четвёртую — застрявшей в корнях. Потом пятую. И шестую.
Они приходили. Никто их не терял — я знал это. Их приносила вода. Их вела река. Я стал собирать их. Протирать от грязи, если получалось, и вешать на деревья. Одни висели за руки, другие — за шею. Некоторые я привязывал крепко, чтобы не унесло ветром.
Я стал говорить с ними. Шёпотом — сначала. Потом — вслух. Я приносил им еду, клал конфеты под деревья. Иногда зажигал свечи. Я не чувствовал страха. Я чувствовал, что они — не просто куклы. Что-то в них было… живое. Не в смысле движения, а в смысле — присутствия.
Они стали частью острова. Его плотью. Его голосами.
Потом начались сны.               
В первый раз я увидел её стоящей у воды. Она была в том же белом платье. Волосы развевались, хотя ветра не было. Она стояла спиной ко мне, босиком на грязной земле, и смотрела в воду. Я подошёл ближе — и она повернулась. Не резко, а медленно, с тем же выражением лица, что было у неё в лодке, когда я нашёл её. Без страха. Без жизни. Только взгляд — длинный, тягучий.
Она сказала:
— Эстебан…
Только моё имя. Но этого было достаточно, чтобы я проснулся в холодном поту.
Я вышел из хижины. Луна была яркой, почти синей, и тени от кукол качались, как маятники. Я смотрел на них — и они на меня. Мне показалось, что одна из них — тряпичная с чёрными стеклянными глазами — чуть повернула голову. Только на миллиметр. Но этого хватило.
На следующее утро я принёс ещё кукол.
Я сам начал искать их. В рыбацких свалках. У стариков в сараях. Иногда выменивал у детей. Один мальчишка из деревни хотел подарить мне новенькую Барби — в розовом платье. Я отказался. Мне были нужны только те, которые забыли. Утерянные. Сломанные. Оставленные.
Потому что они были, как она.
Я понял: если одна душа пришла с водой, то другие могли бы тоже. Если одна девушка, брошенная в канал, нашла у меня покой, значит — может быть — другие тоже ищут. Может, этот остров стал чем-то большим. Не просто клочком земли — а вратами. Тонкой границей между "там" и "здесь".
Куклы — были ключами. Их глаза, их рты, их пустые тела. Не игрушки. Сосуды.

Я начал говорить с ней чаще.
Не с куклами — с ней. Девушкой без имени. Она стала приходить во снах каждую ночь. Всегда у воды. Всегда босиком. Иногда она смотрела на меня, иногда — мимо. Но каждый раз её губы шевелились, и я не слышал слов. Только чувство — странное, глубокое, как будто она звала не голосом, а тишиной.
В дневном свете я шептал ей под ивой. Сидел рядом с крестом и рассказывал, как прошло утро, сколько рыбы поймал, какую куклу принёс. Словно исповедовался. Иногда мне казалось, что я слышу шорох в ветках, похожий на дыхание. Или скрип дерева, похожий на смех. Но я не боялся. Никогда.
Наоборот — я чувствовал, что на острове мне становится всё… правильнее. Тише. Чище.
На материке меня начали избегать. В деревне смотрели искоса. Кто-то шептал, что я сошёл с ума, что я живу среди кукол, как ведьмак, и кормлю их солью и пеплом. Один старик — бывший рыбак, с которым я раньше делил лодку, однажды сказал:
— Тех, кого река унесла, не возвращай. Не тяни за собой. Они ушли — потому что выбрали это.
Я не ответил. Только улыбнулся. Он не понимал. Никто не понимал.
А однажды ночью, когда луна была красной, как кровоподтёк, я проснулся от звука… шепота. Он был везде. В листьях, в волнах, в щелях хижины. Куклы шевелились. Не двигались — именно шевелились, как будто в них дышало что-то иное.
Воздух был густой, вязкий, как сироп. И в этом вязком сумраке она стояла — не во сне, а в дверях моей хижины.
Та же, что я похоронил.
Мокрая, с волосами, свисающими по плечам. Глаза — как у куклы: стеклянные, глубоко чёрные. Лицо спокойное. Она не говорила. Только смотрела.
И вдруг я понял: это не сон.
Я не мог двинуться. Только сидел на кровати, весь в поту, как ребёнок, которому страшно пошевелиться в темноте. Она медленно подошла ко мне, села у ног, как сидят старые собаки, вернувшиеся домой после долгой зимы.
— Эстебан, — прошептала она наконец. — Почему ты ещё здесь?
Я не знал, что ответить.
— Я жду, — сказала она. — Но ты всё медлишь.
Потом исчезла. Просто исчезла. Не растворилась, не ушла — а будто закрылась, как глаза куклы, которые щёлкают в черепе.
С тех пор я знал: она ждёт меня по ту сторону. Не чтобы причинить зло. Нет. Чтобы я пошёл за ней. Чтобы я стал частью острова.
Теперь куклы зовут меня. Их стало больше сотни. Я развешиваю их до самого заката, вяжу на гнилых корнях, втыкаю в пустые дупла.
Некоторые без голов, другие — с лишними руками. Некоторые сами появляются по утрам — я их не находил, не приносил, но они уже висят. И всегда — новые. С глазами. С дырками вместо ртов.
Иногда я слышу, как они разговаривают между собой. Не словами. Скрипом, стуком, шелестом, вибрацией в корнях деревьев. У них язык свой — древний, беззвучный, но понятный.
Я всё реже спускаюсь на материк. Лодка моя теперь покрыта мхом. Люди больше не зовут меня. Им не нужно. Я принадлежу острову.
Если ты читаешь это письмо — я, возможно, уже с ней. Или с ними. Может быть, я стал частью корней, или ветра, или одной из кукол, что качаются в тени.
Не смей искать меня.
Не смей снимать кукол.
Не смей смотреть им в глаза.
Они слышат. Они ждут. А глаза куклы — это не просто глаза. Это дверь.
Ты ведь тоже почувствовал это, не так ли?!