Ситцевый ветер. Глава 4

          Районная больница, в кардиологическое отделение которой попал Николаша, была похожа на множество больниц в других городах. К такому выводу он пришел, осматривая свою палату: крашенная железная кровать с провисшей панцирной сеткой, армейские прикроватные тумбы, белые занавеси на окнах и слабый запах хлорки из коридора. И те же пожилые и приветливые медсестры, с теплыми глазами, внутри которых жили деловая уверенность и человеческое сострадание к незнакомому человеку, волею судьбы очутившемуся на больничной койке.
          Кроме Николаши в палате лежал только один больной – библиотекарь Михаил Игнатьевич Винавер. Николаша удивился, как внешность может так открыто и убежденно указывать на интеллигентность человека. Михаил Игнатьевич был красиво, по-дворянски тощ на лице, и чеховская клиновидная бородка делала его немного схожим на литературный образ известного Дон Кихота. Аккуратно уложенный короткий седой волос с залысиной на темечке, старомодные круглые очки, тонкие пальцы рук – все говорило о том, что он библиотекарь, самый настоящий, если можно так сказать, матерый библиотекарь. Но особенно красноречивой в этом смысле была его манера речи – Михаил Игнатьевич говорил тембром, в котором слышалось большое уважение к собеседнику, никогда не давал спешных оценок услышанному и старался незаметно и деликатно подвести оппонента к тому выводу, который сам считал верным.
          Со временем выяснилось, что сосед Николаши по палате не всегда был библиотекарем. До этого он преподавал в одном ленинградском ВУЗе, но жизнь – как дорога с крутыми поворотами, и один из них привел преуспевающего педагога в районную библиотеку. Михаил Игнатьевич всех называл на «вы», хотя и по возрасту, и по «чину» Николаша не считал себя достойным такого обращения.
          - Вы как здесь оказались, молодой человек? – спросил библиотекарь, как только могучая медсестра Варвара Степановна перестала поправлять николашину подушку и удались по своей работе.
          - Да с сердцем говорят чего-то, клапан там какой-то балует, длинное название, я не запомнил – просто ответил Николаша.
          - Пролапс митрального клапана, наверное?
          - Да, как-то так доктор и сказал.
          -  Надо же… Вы еще такой молодой, и в этом есть определенная несправедливость – молодые должны жить и радоваться жизни, больничные койки больше к лицу нам, старикам.
          - Скоро поправлюсь, говорят – ответил Николаша, больше не желая расстраивать собеседника, нежели самого себя.
          - Поправитесь, непременно поправитесь – Михаил Игнатьевич сказал эту фразу с такой уверенностью в голосе, будто николашино выздоровление – дело давно решенное, и спорить с этим очевидным фактом просто не имеет никакого смысла. 
          В палату опять вошла Варвара Степановна, дала Николаше маленький стакан с коричневатой пахучей микстурой, а когда он её выпил, зачем-то пощупала рукой николашин лоб. Очевидно, получив положительный результат от своих исследований, медсестра улыбнулась, опять поправила подушку, хотя она и без того никуда не съехала, посмотрела на Винавера, как бы спрашивая: «У Вас все в порядке с подушкой?», и поймав его ответный благостный взгляд, ушла.
          - Удивительная эта женщина Варвара Степановна, доложу я вам – продолжил общение николашин сосед. - Вот она зашла, побыла тут совсем недолго, даже не проронила ни слова, а ведь вся палата наполнилась ее добром. Скажите, вы чувствуете, чувствуете???
          Николаше очень понравился этот необыкновенный человек, и даже если бы он считал иначе, то все равно ответил бы на вопрос Винавера положительно. Но странность была в том, что Николаша действительно почувствовал, как сильны и в тоже время заботливы руки, поправлявшие его подушку, как от склоненной над ним груди пахнуло сдобой, как в палате, пропитанной человеческой болью, воздух стал мягким и душистым.
          - Энергии, мой юный друг, энергии бывают разные – сказал сосед, обращаясь к потолку, а затем, развернувшись к Николаше, продолжил – Разные люди приходят к нам в библиотеку за книгами. Кто сам, кого прислали. И вот ведь какая штука. Берет молодой человек книгу, а на него смотришь – он холодный, далекий, вокруг него тревога и недолюбленное детство. А книга теплая, добрая. Не нужна ему такая, ничего он в ней не поймет и ничего нового не узнает. А бывает, приходит другой юноша, внешне ничем от первого не отличишь, возможно, они даже учатся в одном институте. Но вот как-то сразу понимаешь, что он с книгой – одно целое. Хочется, чтобы он читал эту книгу вслух, желательно на нашей уютной веранде, а ты сидел рядом в старом кресле, укрывшись шерстяным пледом, и наслаждался наплывающими фантазиями. А потом долго беседовать, пить чай, настоянный на малиновых веточках, с итальянской меренгой, которую так чудесно готовит моя жена.
          Винавер замолчал, и они еще долго ждали вечер, думая каждый о своем. Николаша думал о том, что судьба любого, кто тебе дорог, проходит через тебя самого. Михаил Игнатьевич, наверное, еще не был ему дорог, но это ничего не меняло. Близким мог стать совершенно незнакомый человек и как-то сразу, с первого разговора, будто невидимые крепкие нити пришили тебя к его мыслям, страхам, мечтам... И вовсе не кровные узы определяют родственные связи между людьми, твоим братом может стать сын чужих родителей, понимающий тебя лучше других и близкий по духу, а не по плоти.
          Так или приблизительно так думал Николаша, пока успокоительное лекарство не взяло в нем верх, по телу скользнуло тепло и глаза закрылись как-то сами собой…
          Винавер думал об Ирине Петровне, заказала ли она пополнение фондов в области, о Веретьянове, студенте-заочнике, который не сдавал книгу уже третий месяц и наверняка ее потерял. Потом он почему-то вспомнил осенний лес, пахнущий смолою и грибами, внезапно переключился на свою поездку в Крым позапрошлым летом, и до самого сна думал уже только о море, о том, что это не бездна с водой, а живой организм, который мы не можем ни принять, ни постичь.