Этого не было
Максиму снился сон, один и тот же, много раз, много лет. То была Пермь, был Ленинград, была Самара, был Буэнос-Айрес, был Челябинск. Дома, квартиры, улицы – всё по-другому. Она была в разном обличье, иные волосы, иная фигура, но всё та же. Глаза те же.
Чудилось, что она рядом, но не с ним.
Порой она представлялась ему даже уродливой – но это ничего не меняло, его тянуло к ней, как подъемным краном.
Чудилось - они вместе, но вот сейчас она уйдет, исчезнет, ее больше не будет. Лавиной наваливалось несчастье. Он плакал.
Иногда снилось, что любовь ослабла, но ему надо ехать к ней, произвести какое-то болезненное соитие, тогда, возможно, всё наладится.
Привиделось однажды, будто подруги ее куда-то уводят, он плачет, а они спрашивают: «Так ты обиделся? Ты больше не хочешь быть с ней?» Нет, нет, кричал он, не уводите ее от меня.
И каждый раз не знал, любит ли она его.
Проснувшись, умом Максим понимал, что всё исчезло, любовь давным-давно ушла, ее не вернуть, какие порошки не принимай, какое насилие над собой не учиняй. Но тоска не проходила еще несколько часов. Любовь гуляла сама по себе в каких-то закоулках мозга, все прошлые чувства отпечатались в памяти как иероглифы на глиняных табличках и всплывали во сне настоящими.
Все стихи мира были о ней: Тарковского, Пастернака, Аполлинера, Рильке, Гумилева, Элюара, Ахматовой, Мандельштама, Рабиндраната Тагора, Вилли Паттерна. Он вставал из тумана навстречу бушприту. Запела птица голосом блаженным, о том, как мы друг друга берегли. Но можно ли быть ближе, чем в полутьме, аккорды, как дневник, меча в камин, комплектами, погодно. Ты, о которой я плачу в бедной постели. Как там клубится легких складок буря. Как пена в пене.
Стихи так и запоминались накрепко – ведь это была она.
У нее было волшебное имя, самое лучшее во Вселенной, у нее были самые умные пальцы, она касалась клавиш, и струны фортепиано звучали, как дожди.
«Это именно она, именно она! Могла бы другая, но пришла именно она!» - радостно думал Максим. Видимо, из жалости его записали в школьный хор, и как-то раз она пришла к Максиму домой поторопить на репетицию.
Однажды они в школе со всем классом танцевали переходный вальс. Их руки на миг соприкоснулись, и тут кончилась музыка. Зато Максим две недели был счастлив этим прикосновением.
Приходил он в класс минут на 15 раньше других. Садился на свое место и ждал ее. В каком наряде она придет сегодня, как посмотрит на него. Она высший суд. Она дороже всего на свете.
И думал он: как бы изобрести мыслеизлучатель как у беляевского Штирнера и рассказать ей мысленно, как он к ней относится… В глаза-то говорить ведь страшно.
Максим помнил смешной случай, когда классная руководительница вытащила его напоказ перед всеми. Стала его расхваливать, как расхваливает своего быка продавец на базаре. Дескать, он и в фильме снимался, он и на математической олимпиаде первое место занял, он даже в баскетбольную секцию записан. Зачем-то. Она сидела на расстоянии двух парт от него и ядовито добавила: «В музыкальную школу ходит…»
В музшколе Максим был великовозрастным болваном, учиться начал поздно, пропустил целых восемь лет. Знал он, конечно, что никакого музыканта из него не выйдет, он просто любил музыку. Своей необразованности и неумелости Максим страшно стеснялся, ринуться в пропасть под названием «музшкола» его подтолкнуло желание видеться с ней хоть иногда в школьных коридорах.
Им задали учить наизусть отрывок из «Песни о Соколе»: «Безумство храбрых…» Максим выучил всё стихотворение, когда начал читать – нельзя было не понять, что это о ней. Она смотрела на него во все глаза и подсказывала, когда он запинался. Она тоже знала наизусть всё стихотворение целиком, они хлебали из одной тарелки. Ему тогда казалось, что она его любит.
Видели, как смотрит Струйская с портрета кисти Рокотова? Вот-вот.
Давно ли это было, ты забыла.
Твое лицо над миром восходило,
Как всходит солнце, обещая день.
А я, как зачарованный, глядел.
Они хлебали из одной тарелки. Он писали школьные сочинения друг о друге, разумеется, не называя имен, мест и дат. Ведь «Мцыри» - это тоже о ней, и уж, разумеется, «Евгений Онегин». Они читали одни и те же журналы, которые не читал никто в классе. Да и в школе.
Однажды Максим вышел перед классом, написал на доске 1, 8, 27, 64, 125, 216 и через несколько секунд стер. Можете воспроизвести? – спросил он. Она единственная воспроизвела: это кубы чисел 1, 2, 3. 4. 5, 6. Мнемоническое правило из журнала «Наука и жизнь».
В том враждебном мире ночью, на подушке, когда он наконец-то оставался один, было легче засыпать, думая о ней.
Господи, как глупо они общались. Как глупо, как чудовищно глупо.
Был день, когда назойливая классная насильно посадила их за одну парту. Ведь о них знала уже вся школа. И учитель пения чуть издевался над ней - путем наигрывания сонаты до минор Гайдна, любимой сонаты Максима. Она громко хлопала партой в знак протеста и выходила из класса.
Был день, когда Максим и она оказались рядом. Он боялся смотреть в ее сторону. На следующем уроке - сбежал обратно к себе на «камчатку».
Вся школа знала. Даже школьная шпана.
Это сегодня школьники не то, чтобы любят, такого сегодня в мире нет. Сегодня школьники легко вступают в половые отношения, это у них и называется «любовь». А в те годы отношения ее и Максима были редкостью, и даже фильм «Доживем до понедельника» ничего не менял в общей картине. Максим сначала пытался изгнать любовь из сердца, когда же это не удалось, начал стыдился своей любви, потом пытался тщательно ее скрывать. Потом делал вид, что этого никто не ведает!
Об этом никто не имел права знать, ни родители, ни сестра. Знал только Саня, это было нашей общей тайной. Саня знал и про дождь, и про стихи, которые Максим тоже тщательно скрывал. Поверил эту тайну Максим Сане случайно, когда тот открыл ему свою собственную тайну. Для конспирации они придумали называть своих возлюбленных по инициалам: ЛК и ЛБ.
Мне снился сон, из тысячи лишь этот
Я буду помнить, снился дивный сон,
Ты Золушкой скользила по паркету…
Как наяву нам не хватало слов
И ждали мы волшебницу на помощь.
Однажды она в сопровождении двух подружек пришла к нему на день рожденья. Видимо, их зарядила классная. Она села за фортепиано, заиграла «Элегию» Массне. Когда же отцу понадобилось тоже сесть за инструмент, Максим от стыда бежал. И бродил по улицам до тех пор, пока гости не ушли.
И темными вечерами стоял под ее окном, чтобы никто не видел – а она могла и заметить его, только бы раз поглядела.
Она в тот день рожденья подарила ему книжку, 12-й том из собраний сочинения Тургенева. Максим пропахал его вдоль и поперек в поисках скрытого смысла.
Отец по ошибке посчитал книжку своей и продал, потому что такой том уже был в его библиотеке. Максим устроил скандал, отцу пришлось трудиться, искать покупателя, возвращать Тургенева на место.
И через много лет, в Ленинграде, она тоже играла Максиму на фортепиано.
И еще один раз Максим устроил скандал – когда родители пожелали перевести его в английскую школу, разлучить с ней. Максим тогда отстоял свое право видеть ее.
Ему даже посчастливилось пару раз драться за нее. Один раз победил он, другой раз победили его. Он не жалел.
Да, именно школьная шпана малость научила его драться, оттого и победил первый раз. А второй раз этой малости не хватило.
Еще был театр двух актеров: он давал ей почитать какие-то книжки из отцовой библиотеки, а она ему - из областной библиотеки, где работала ее мама.
Вот она отдает книжку, вот ее руки, вот ее улыбка, ее взгляд. Вот она берет книжку, ее улыбка, ее руки, ее взгляд.
И долго размышлял, зачем она дала ему «Демона» Лермонтова, что она хотела этим сказать. А сам на кой-то черт дал ей «Щит и меч» в роман-газете. Ничего другого не придумал. Идиот.
Как-то раз книги заменились пирожками.
Дело было в 8-м классе, принимали в комсомол. Ждать пришлось долго, поэтому Максим с одним парнем скинулись, сбегали в магазин и купили пирожков с мясом. Это не сегодня, тогда пирожки были вкусные! И Максим, протягивая ей кулек, трепетно ждал, пока она возьмет хоть один.
Он только потом узнал, что их связывало, что в ее движениях, выражении лица, в мыслях делало ее родной: ее деда репрессировали. Душа ее было глубокой. На лице была тень печали.
Каждое мгновенье мы праздновали, как богоявленье, одни на целом свете. Когда судьба по следу шла за нами.
Это не повторится.
Случайно встанет нотною строкой
Над Ленинградом пасмурная скука.
Мне все стихи, и вся моя наука –
Часы, не проведенные с тобой.
Однажды она пригласила его на вечеринку со своими подружками из музучилища. Народу было столько, что он сбежал в соседнюю комнату, пил водку с какой-то парочкой, и не выходил, пока все не разошлись. Забыл галстук, приезжал к ней, они что-то говорили про дождь…
Когда всё закончилось, он еще пытался вернуть старое. Приглашал ее в кино, в театр. Они сидели в кинозале, он держал на коленях ее пальто и в темноте его целовал. Однажды она мягко сказала: «Мне нужно заниматься, скоро экзамены в консерваторию».
На том и расстались.
В 1978 году, когда Максим писал диплом, она приехала в Пермь и попросила встретиться. Он побежал со всех ног – неужели?! Однако ж оказалось, она позвала его на свадьбу подруги. А хотелось наедине. Он задумал показать ей, что уже большой, потому напился в дым. И в ночь уехал с туристами на Сылву – от стыда подальше.
Что вы говорите? Нет, Максим ее никогда не ревновал. Совсем. Ни к кому. Платонические или плотские истории его не интересовали. Все ее постельные дела шли мимо его сознания.
Иногда он мечтал, что они станут мужем и женой. Он был, мягко говоря, не импотент (ну, как еще обозначить это слово), но не мог себе представить, чем будут заниматься в постели - скорее всего, будут разговаривать всю ночь.
В 1979 году Максима по окончании физфака оставили работать в университете, она доучивалась в консерватории. Под Новый год грянули 55 градусов, такси останавливались от мороза. Но она позвала – и Максим приехал. Выбрал гостиницу «Киевская», на reception посмотрели на его валенки – и без слов дали ключ от номера. В Ленинграде в то время было минус 28, но влажно. А в гостинице «Киев» вырубили отопление.
Она привела Максима к своим знакомым. Снова масса народу, все ему советовали, что он должен делать, как поступать. Был там какой-то козел, флейтист, который задавал каверзные вопросы. как горит свеча. Максим в ответ молотил какую-то чепуху.
- Трезвёхонек. – констатировала хозяйка дома.
- Я всегда всё испорчу, - сказала она на прощание Максиму.
Он вернулся в гостиницу, уснул и чуть не замерз досмерти.
В седьмом классе географичка устроила в классе КВН между мальчиками и девочками. ЛК была капитаншей, а он капитаном.
Они даже женились одновременно, 31 июля 1981 года, в день полного солнечного затмения.
- Она вышла замуж, - сообщила Максиму мама. – Недавно приходила в наш двор, смотрела на окна, потом ушла.
Через год Максим бежал от жены в Москву, а еще через год официально развелся.
После того, как произошла катастрофа, когда пришла пустота, Максим поначалу искал ту, которая хотя бы немного была похожа лицом. Потом искал любовь. За долгие десятилетия - ничегошеньки. Считал, что механизм его души испортился, прохудился, заржавел. Зачем жить, если нет любви? Он метался по стране и даже - атеист - ходил в церковь вымолить хоть немного огня. Потом понял, что в мире просто не в кого влюбляться. Ведь он искал по всему бывшему Советскому Союзу, по всей планете.
Лил дождь над Брестом, самолет пересекал экватор, бушевал шторм в Мар дель Плата, маршрутка стремилась по Берлину, грохотал утренний Манчестер – всё было напрасно. Все подарки, книги, песни – всё в никуда.
Уже ничего не будет. Часы, которые он нашел в столе в лаборатории в университете, которые он считал своим счастливым талисманом – остановились навсегда.
Они еще немного переписывались: она уже закончила консерваторию, Максим еще учился в аспирантуре МГУ. Он ездил к ней в Ленинград, они встречались, когда она гуляла, когда она была с коляской, в которой лежала ее дочка Лида. Будет ли муж разгневан за цветы? – Нет, наоборот.
Она рассказала о своих романах помимо мужа, а Максим подарил ей запрещенного Бродского.
Но вот уже подряд который год
Я вместо света вижу отраженье,
Как будто бы закончилось движенье,
А тень его по-прежнему живет.
Максим включил компьютер и сел за клавиатуру. Ему казалось: если записать этот злосчастный сон, он больше сниться не будет. На самом деле Максим надеялся, что хотя бы сон останется с ним.
***
Он был счастлив. Долгие годы. И через много-много лет говорил: «Спасибо тебе. Вечно твой Уленшпигель».
Сохрани мою речь навсегда за привкус несчастья и дыма
Борис Ихлов, 16.6.2025
Свидетельство о публикации №125061604202
нерешительность губит всё,о чём мечтаешь. Герои этого произведения, так и не стали счастливы, хотя состоялись как личность. Написано интересно. Прочитала с интересом. Лора Аниканова.
Лора Аниканова 26.06.2025 16:59 Заявить о нарушении