Незатейливые утешения для средней полосы

ЮРИЙ ШИЛОВ

НЕЗАТЕЙЛИВЫЕ УТЕШЕНИЯ ДЛЯ СРЕДНЕЙ ПОЛОСЫ

Состояние романа на 31.10.2026


1. ЯНВАРЬ

На Рождество
выходя из запоя,
лечиться снегом,
будто бы аспирином,
из своего
садика в комарином
углу мироздания:
ладонью-ковчегом
ко рту поднести и - ох!
Миг ожидания...
Сегодня в «Сельпо» я
ни ногой!
Постою нагой,
досчитаю до 144.

Впереди целый год
для правок
в тетрадках малявок,
в жизни, а небосвод
будто бы крона сада,
облака
в проблесках солнца,
как линзы, выпуклы,
с волнением и в азарте
марафонца
голым стою на старте,
но ведь пока
в школу не надо -
каникулы!


2. ТРЯСОГУЗКИ

Их и правда здесь много...
И вовсе мы не село!
Город - мэрия,  дорога,
валяльный завод,
достопримечательность -
девушка и весло,
местный народ
отличает мечтательность.

Мечтаем о газификации,
о новом федеральном законе
об индексации дотаций, и
об айфоне,
нередко еще звучащи
мечты про жратву,
но чаще -
уехать отсюда в Москву.

А я из Москвы сбежал,
прихватив капитал,
прибился к тихому бережку,
где домик, садик и прудик,
и местных учу ребят
лит-ре и русскому языку,
меня здесь любят и чтят -
я чудик.


3. НОВЕНЬКАЯ

Перед первым в четверти уроком
в коридоре мигрант-ровесник,
хромая, подходит боком:
«Вы ведь словесник?»

Выговорил и как будто сам
удивлен, что запомнил слово.
Улыбаюсь ему: «Салам!»
Улыбается мне: «Здорово!»

Виделись до этого много раз,
но лично с ним не знакомы,
он тут такой один у нас -
лесоруб, переломы...

Строит ферму и дом,
недалеко от меня, в Cлободке,
и судится с превеликим трудом
с городом за четыре сотки.

«Я перевез сюда свою дочь,
будет учиться здесь постоянно,
только с русским бы ей помочь.
Подойди, Равшана!»

И вдруг настоящее божество,
без гиперболы совершенная,
появляется из ничего,
словно Вселенная.

Сердце в груди фасолькой
в жестянке пустой - клацать!
Спрашиваю: «Ей сколько?»
«Двенадцать...»


4. ПЕРВОЕ ПРИЧАСТИЕ

Идем, как всегда,
впереди программы,
мне нравится некоторая чехарда,
урок мой окрошка,
гремучее зелье, смесь -
синтаксис, орфограммы,
фольклора немножко,
этимологии самообман:
язык ведь дан
нам в полноте своей сразу весь.

Вот и сейчас зашел разговор
про причастия,
их разновидности, падежи -
сыплю примерами, как жонглёр,
требую от класса участия,
и вдруг подхожу к Равшане,
говорю на грани
шепота: «Встань. Скажи,
понимаешь мой рассказ?»
«Понимать!» – и впокатуху класс.

«Сделай причастие из «понимать»
и получишь пять».
Смотрит с виноватой мольбой,
стоит, как в чаду,
нелепая кукарача:
«Понимающий...» – чуть не плача.
«Молодец! Усваиваешь науку!
У нас все получится с тобой!» -
и преспокойно руку
ей на плечо кладу.


5. OPIUM TEA

В высушенных стебельках
есть что-то готическое у мака,
кощеевское – корона
на черепе, будто бы циферблат
жизни и смерти, света и мрака.
Гробик бутона,
как погремушка, звучит в руках -
семена дребезжат.

Измельчаю в каменной ступке
двенадцать – и для забвенья,
и просто ради уступки
магии чисел, грею на плитке воду,
не доводя до кипенья,
подмигиваю себе-цветоводу
и - в термос две кружки, мак,
уксуса чуть и пусть потомится так.

Через час достаю из шкафа
варенье и мед,
раскуриваю кальян,
наливаю в кружку горячего стафа,
укладываюсь на диван -
и вперед, вперед
бражником порхать в животе
у мироздания в бархатной темноте.

Знаю, знаю, куда меня пряный дым
занесет в итоге,
в чей дом я с ним
просочусь, обнаружив щелку, -
там пока не в курсе, а я уже,
взяв свой курс, в дороге,
чтобы сладкой маленькой госпоже
вскользь поправить челку.

Вижу, вижу и грусть я ее, и смех,
в трансе плоть свою упраздня,
проникаю исподтишка к ней всех
технологий суммой -
по волнам, по воздуху, по лучу,
по кротовым норам, и ей шепчу
прямо в ушко: «Думай,
думай, солнышко, про меня!»


6. ЛЫЖНЯ

Зовут «айда! айда!»
тетрадные линии -
лыжня, провода
над головой, полынные
чертики на полях,
солнечной слюдой
ослепление:
здоровый и молодой
летишь
сквозь тишь,
умещая стремление
в двух колеях.
И – ах, ха-хах,
вдруг понять, как сон,
ловко и четко
с горки несясь,
что все круче уклон
и все теснее связь -
Слободка!
Торможу с поворотом,
как перед табу,
стою идиотом,
приложена ко лбу
заиндевелая рукавица -
что-то случится.


7. ДИКТАНТ

«Мимо смотришь, как будто
и не зависишь, видишь ли, от того,
кто уже не дышит почти, а сам
ненавидит,  что стелется по следам
за тобой...» – вершу баловство
из исключений, не зная маршрута.

Поглядываю на Равшану:
«Держишь, вертишь...» – уже в канкан
глагольный вошел
и вдруг – линейкой об стол:
«...но полюбишь!» – захлопнул капкан
и завершил осанну.

А у зазнобы моей ни йоты
движений в лице - как рысь,
к парте прильнула в последнем ряду,
ловлю момент, разглядываю ее, жду:
«Юдин, ко мне повернись,
Лукин, собери работы!»
 
Линейку-хлыстик
согнул:
«Три-два-один...» - звонок!
Взлетают, чуть не снося меня с ног,
уносят из класса гул,
а я отыскиваю заветный листик.

Черт! Какому это отправить филфаку?
Протянулась в каждой строке
ветка вьюна...
Вижу лишь письмена
на абракадабрском языке,
каляку-маляку.


8. ДОРОГА В СЛОБОДКУ

Скачет «козлик», мой УАЗ,
по колдобинам и ямам
в жизнелюбии упрямом,
звякнул под капотом хламом -
расхохочется сейчас.

Поле, мост над речкой, лес,
снег на елках синий-синий
(а в салоне пахнет дыней),
в небе крест авиалиний -
край обыденных чудес!

Шьет сердечко втихаря
из дорожного суконца,
из искрящегося солнца
страх веселый, страх до донца
мочевого пузыря.


9. НА ФЕРМЕ

Живут впятером в бытовке
типа «вагончик» – Равшана,
два маленьких мальчугана
и лесоруб с женой;
видимо, чтоб не пускать молву
о внутренней обстановке,
мне говорит смурной,
встречая меня у грунтовки:
«В дом не зову...»

Как извиняясь, кивнул
на ленту фундамента: «Строю...»
И захромал, сутул,
неказист по крою,
но кряжест, жилист и хваток,
суров – от скул
до подбородка морщины:
словно бы отпечаток
какой-то старой кручины.

За мигрантом
два пса на спуске
с цепи, точь-в-точь
как челядь.
Вынимаю листок с диктантом
сладенькой пуськи:
«Ваша дочь
не знает ни буквы по-русски.
Что будем делать?»

«Вы же учитель? Учите!»
«Тут репетитор нужен,
тут дни и дни...»
В антраците
глаз мелькнули хитренькие огни:
«Что у вас обычно на ужин?...»
И мановеньем клешни
под навесы фермы меня зовет -
кроликовод!

«Я ведь сужусь за те
соточки до дороги,
я тут, как на острове, и ваш УАЗ
у меня на пороге
по суду в городской черте -
все деньги на суд и трачу!»
«Есть там связи...» – в финте
закидываю удочку на удачу.
Улыбается, будто в тот раз.


10. ПРОКУРОР ТРЯСОГУЗОК

«Филатов, оп-ля! -
кричу с порога, -
лови кроля!
И через плечо!
И боковыми!»
«Хватит кидаться ими!
Откуда так много?»
«Еще!»

«Ух!
Чуть не убил,
дебил!»
«Звери!»
И вдруг притух:
«Че-как? Принес?» -
как тогда в универе.
«Не вопрос!»

Бандеролька -
из рук в руки.
«Тут сколько?»
«На неделю
хватит тебе от скуки!»
«Как пойдет!» -
потянулся к портфелю.
«К судье же есть ход?..»


11. ВИНОГРАДНЫЕ УЛИТКИ

Улитки спят
по ящикам навалом
в подвальчике без счета,
втянув до пят
почти инопланетные, чужие,
как в Голливуде, лица
в свои скафандры, - за забралом
чуть живы.
Неужто им там что-то
снится?

Беру на ужин
двенадцать дюжин -
крольчатина в печи,
а на гарнир рагу
из вяленой бескостной алычи,
кореньев и улиток.
Скорее  к очагу,
и – в кипяток их поголовно,
чтоб все раскрылись, словно
свиток.

За лето в парнике
откормлены на дерти,
они негаданно среди зимы
в бурлящем кипятке
разбужены в гарнир...
Не так ли мы
из  грез о райском саде
вдруг - в мир
на миг один всего лишь ради
смерти?


12. СОПЕРНИК

Большая перемена,
в учительской окно,
внизу же неизменно
учеников полно:
там ледяная горка,
там снежный бастион-
отдернутая шторка
и мой полунаклон.

А вот же и Равшана
в ушанке и пальто,
стоит одна, незвана,
не подойдет никто,
но вдруг без предпосылок
крученый и тугой
летит в ее затылок
снежок – один, другой!

Кто?! Юдин. И с разбегу,
обняв ее, в сугроб
ныряет с ней, по снегу
плывут... Рукой подгреб!
Пылаю от "дельфинов" -
ну что ж, держись, балбес,
мой маленький Мартынов,
мой маленький Дантес!


13. ФЕВРАЛЬ

Навьюжило снегу-то, намело-то!
Люто мне нравится эта работа -
махать лопатой
в телогреечке мешковатой.

Тридцать метров на девяносто.
Ясно и просто -
въезд, "аллея" в саду и тропки
от дома до бани и до подсобки.

Руки и плечи чувствуют силу,
словно копают врагу могилу,
гнется спина, как будто ничейна,
а в кухоньке ждет самовар глинтвейна.

«Шире, размашистей, резче, чаще!» -
хлестко командует настоящий
этого мира колонизатор -
сердце, мой маленький император.


14. РОЖДЕНИЕ ИЗГОЯ

Разбираем диктант:
«Молодцы, ребята!
Небольших помарочек многовато,
но в целом неплохо, Лукин, Петров,
и, конечно, Юдищев имеют талант
редакторов – или, кстати,
редакторов?..
Юдин расстроил меня один.
Встань-ка!" Ну что, дельфин,
готов к расплате?

«Это курица лапой скребла
или твоя работа?
Не пойму я что-то -
ты у бабки своей подглядывал это,
которая стены с упорством вола
измазывает, выйдя из туалета?»
И как шпагой в сердце укол:
«Матери показать бы твои письмена,
да она все время в стельку пьяна,
садись, кол!»

У Юдина полные слез глаза,
сдерживается из последних сил,
чувствую, что слезная железа
и меня готова предать,
но сохраняю лицо Фантомаса,
а он губу прикусил и как взвыл!
Выбежал вон из класса.
Да уж, это было жестоко...
«Равшана – пять!
Останься после урока.»


15. АЗБУКА

«А», как будто бы мой дом,
«Б», как чайник в нем,
«В», как крендель из печи,
«Г», как кочерга,
«Д» – окошко, две свечи,
«Е» – метель, пурга.
Ё-моё, а на полу
Жук-жучок поет хвалу
Зною, зимнему теплу,
И упав на спинку
Йогом бьет лезгинку.

«К» – крючок с твоим пальто,
«Л» – твой шарф; гнездо
«М» – ушанка, талый снег
На ее шнурках,
Обувь, словно оберег,
При печи впотьмах.
«Р» – Равшана, это ты,
Свет Луны из черноты
Тщетной жизни, маеты
Умника в России -
Фея амнезии.

«Х» – песочные часы,
Циферблат осы.
Чаша с дырочкой к чертям,
Шансов нет, крадет
Щедрость наших тел по дням
(Ъ) эта, эта вот.
«Ы-ы-ы» – повою на Луну.
(Ь) встань-ка на голову. Ну!
Эва! Дай же запахну
Юбку, юбку... Боже!
Я могу так тоже!


16. WHITE WIDOW

Колдовское печенье,
приворотное зелье,
теченье
времени - в омут.
С той бы на новоселье
в этот мой домик,
который спеленут
стужей,
въехать - на подоконник
посадил бы и целовал,
неуклюжий.
К окну, к окну!
Скорей
за ручку, впуская шквал
всех февралей
без нее - и ко дну
от этого колдовства.
Как вздохнуть?
Нет, нимало
она не ждала, ничуть -
сразу стала
белая вдова.


17. ПИСТОЛЕТ

В одиночестве или на склоне лет
хорошо иметь пистолет,
чтобы он тянул карман у халата,
как последний довод,
и просился овод
до адресата.

Мой ТТ приложен к виску плашмя.
Холодком все мысли ошеломя,
он дает свободу -
нет желанья ломиться в двери
на минуту по крайней мере
всякому сброду.

«Растянуть бы до вечности этот миг!» -
все испортил болтливый и злой двойник.
«Ах, обманщик! -
хохочу, как ужаленный. – Право,
кто же из нас для кого оправа?"
А пушку в карманчик.


18. ДОМОВОЙ

В гроу-руме вентилятор,
старый мощный агрегат,
там над нами,
сам не свой
как захлопал вдруг дверями,
загудел своей трубой,
словно римский триумфатор,
всех зовущий на парад,
и топочет бегемотом,
будто пьяный в знак протеста.
Шепчет мне Равшана: «Ой!
Страшно! Кто там?»
«Гений места.
А по-русски домовой».

«Это джинн! Уйду! Он злится!» -
словно бы в немом кино
заметалась, как синица,
залетевшая в окно,
между стен
и входов между,
между мебели, схватив
с вешалки свою одежду
«Он блажен,
хоть и ретив,
ты с ним можешь подружиться.»
«Как?!» – с пальто в руках стоит
несравненная тупица.
«Ты ведь знаешь алфавит!»

«Вот листок, садись - заданье!
Ты напишешь заклинанье,
заговор его души,
мы листок -
да за косяк!
Шесть волшебных строк...
Итак,
ясно всё пиши:
«Я люблю Вас, хоть и строги
Вы со мной,
упаду под Ваши ноги
пеленой
с Ваших глаз, с Ваших глаз -
я для Вас!»

«Подпиши внизу, сердечко
нарисуй,
к двери подойди, где печка,
отыщи письму местечко,
в щелку суй!»
Сразу встала, сразу к двери,
к косяку!
Что же, каждому по вере!
Я к щитку
руку протянул с улыбкой
у Равшаны за спиной,
щелкнул гроу-румной пипкой:
«Он не злой -
ты его заворожила, ангел мой!»


19. РАННИЙ ГОСТЬ

Спозаранку
занялся бегом,
сделал по саду круг,
три раза поднял болванку,
как штангу болваны, -
подтянул осанку,
растираю снегом
розовое мясцо,
охлопываю барабаны -
ягодицу, плечо, берцо...
И тут в ворота
начинает вдруг
ломиться кто-то.
Через щелку в калитке,
подобно улитке,
высовываю лицо,
прикрывая срам, -
отец Равшаны!
Говорю: «Салам...»

Не так уж и строг,
наоборот – влетел:
«Видит пророк -
вы бог!»
(...переплетенье тел...)
«Суд постановил... -
зачитывает все по складам,
не замечая, что я нагой. -
Сколько я должен вам?»
Так мил!
«Кролика за урок,
договор же такой.»
«Дайте лишь срок,
я за все воздам!»
Тут и заметил: «Ой!..»
И, пятясь отсюда,
повторяет без перерыва:
«Чудо! Чудо!»
А пуська-то не болтлива.


20. СНЕГОВИК

Был бездонный, вьюжный,
зыбкий,
колкий, крупяной,
проводил смычком по скрипке
ледяной,
но повеял ветер южный,
накатил волной,
стал он талый, ноздреватый,
зимней стужи провожатый,
рыхлый, липкий
и земной,
стал он плотный, желтоватый,
стал он выморочен, пег,
словно мертвый человек -
снег, снег.
Оживим его, Равшана,
жизнерадостным обрядом
будто мрамор грек?
Пусть он Лазарем нежданно
встанет рядом
ком за комом
для себя же в незнакомом,
в непонятном, в неискомом
с прежним имярек -
погляди-ка, запустили
мы сердечный бег.
Сердцу места нет в могиле -
как в каком-то водевиле,
ритм его и в нас.
Крутим, кружимся мы в танце,
ты зарделась, ты в румянце -
погоди, сейчас!
Голова готова, ручки
будут вон из той колючки,
глазки – палочки. О да!
Все на свете человечно
даже мерзлая вода.
Как его еще облечь нам?
Вот и кепочка из льда...
Ах!... Чтоб было безупречно,
на морковку... – ну куда.


21. ЛЮБИМЧИК

Выходной,
с пакетом продуктов иду
к уазику от магазина – стоит
Юдищев, мой фаворит,
улыбается, пританцовывая на льду,
расшаркивается со мной,
очочечками блестит.

«Знаете, что Фомин
последнюю неделю
часами гуляет у заброшек один?..
А симоновскому спаниелю
сделали операцию – очень он плох,
как бы не сдох...
А у Иванова-то дедушка армянин...»

«Слушай, у Юдина по русскому швах,
задействуй  обманно
Петрова-болвана,
пусть отмутузит его посильней...»
Достаю из кармана
две сладких монетки в глазках:
«Держи печенье - балдей!»

Юдищев одну печенюжку – в рот,
как обол,
вторую припас
и блокнот мне передает
«А это вот
у Маши Магдолиной нашел,
здесь про вас».


22. ИЗ ЛИРИКИ М. М.

Перелистываю странички увесистого блокнота.
Автор М. М. Стихи вперемешку с моими фото.

«...ах, если бы я могла бы
прийти к тебе на ночлег,
чтоб с легкостью взрослой бабы
стать нижней твоей навек...»

Уйма пикантных подробностей, вот, к примеру,
здесь уже почти теряет рассудок и меру:

«...согнула в коленях ноги,
раздвинув со всхлипом их,
и сладость от этой йоги
пошла до ступней босых...»

И всё без исключений в таком же духе -
местами забористо, вплоть до порнухи.

«...ласкала себя, стонала,
как будто бы ты со мной,
и в ватное одеяло
шептала – родной, родной...»

Десятки стихов без внутреннего движенья -
желание подстелиться, желание униженья.

«...и только хотела ниже
твоей в перерывах стать
и делать внизу бесстыже
всё так, чтобы брал опять...»

Читаю, а сердечко-то бьет в там-тамы
и под ложечкой тянет неотвратимость драмы.


23. ОХОТА НА КАБАНА

Для загона уже не сезон,
но мне, например,
плевать на закон
пока впотьмах
со мной на номерах
справа епископ,  а слева мэр.

Там впереди,
в поречье,
прямо передо мной,
лай собак совсем не далече -
приклад у груди,
палец на спуске, как жестяной.

Подняли! По тростникам
ведут,
вбок ушел чертов плут -
матерый!
И тут - на меня, как скорый,
ствол к плечу, кровь к вискам!

Вот он! Вот же! Будет моим!
«Словесник!.. -
Вываливается мэр бухим
под выстрел мне сквозь березник. -
Твоя фляга полна, я уверен!»
«Ё!.. Товарищ Тиберин!..»

«Давай-ка ее сюда и не плачь!» -
забирает флягу, выдохнул-приник,
пьет, будто квас,
а через миг
прямо на нас
уже без дураков секач!

Скрутились узлы из жил
от эдакой передряги,
и тут же, не отрываясь от фляги,
мэр с руки его уложил,
стоит на над ним, как над кручей:
«Я везучий!»


24. ВНЕЗАПНЫЙ ГЕРОЙ

И снова, за разом раз,
всё то же, как и сейчас.
Странное дело - дело:
нет для него предела,
муторна поля вспашка
давит на шею ярмо -
в гору с поклажей тяжко,
а под откос само.

Утро. В пылинках луч.
Трудится класс, скрипуч,
и только один придурок,
трутень, алкаш и мудак,
сын потомственных урок,
врывается вдруг вот так
прямо в урок из окна:
«Война!»

Пьяный в хламину, ржет
с сигареткой в зубах:
«Россия, вперед!»
Лица детей - страх.
«Михалыч, ты чо?» -
выглядываю в окно.
«Шкворень тебе в очо!
Пью вино...»


25. МАРТ

Где-то война... Война!
Где-то сирены вой.
А у меня весна,
солнце над головой.

Славно на бережку
с фляжечкой три звезды -
дыбятся на боку
и наползают льды.

Жарко на языке,
воздух бы весь вдохнуть!
В тихой лесной реке
лед пробивает путь.

Странная благодать -
счастье следить за льдом,
счастье не понимать, 
что там потом... Потом?

Прелью пахнет с земли
с хохотом воронья -
знаю, что там вдали
черная полынья.


26. РАЗОЧАРОВАННЫЙ СТРАННИК

Клаац по стеклу
железным прутом
с остервененьем больным
и юркнул во мглу,
обогнул заброшенный дом,
вынырнул на углу -
следую издали за Фоминым.

А он притулился к избе
и что есть сил
по водосточной трубе -
ногой, ногой
пока не сбил
и сразу к другой,
вывернул и ее, хоть и хил.

Вдребезги парничок,
решетку забора в снег,
по шиферу будки щелчок,
чтоб молнией трещин бег
и по стеклу опять...
Я с места втопил разбег
и парня за шкирку хвать!

«Эй, набиватель баклуш,
что произошло?»
«Ничего! Пусти-
те (да, «те»!), но это чушь,
всё чушь и зло...»
«Жизнь...», «...не стоит пути,
ад лишь для душ!»

«Серьезно? Не баловство?
Я ведь мелкого, как врага,
давно мечтаю поистязать, ага,
вскрыть, выпотрошить, ну и т.д."
Обрушил на колени его,
достаю из сапога
финку НКВД.

«Тебе ведь и так мир ад...»
«Пожалуйста, нет!..
Про... прошу!..»
«Чего же ты, труп, не рад?
Обрадуешься гуляшу!
Приказывает реввоенсовет
ухо ампутировать плохишу!»

Кровь по шее, моча
по штанине на лед:
«Это чушь!.. Это я сгоряча!..» -
трясясь, орет.
«Ладно, пока прощу -
крольчатина завтра к борщу.»
Таю в сумерках, как свеча.


27. МАСЛЕНИЦА

Площадь пышет от жаровен
дымом, запахом стряпни
и  бурлит в ней, многословен,
гул веселой болтовни,
раскудахтались трещотки -
кто-то взял их сразу пять,
нанизал, как будто четки,
на веревку – и трещать;
нарядившись в шлем и латы,
мэр, как водится, поддатый
раздает блины с лопаты,
а Михалыч, в стельку пьян,
рвет обшарпанный баян:
«Гойда, гойда разухабь
русских бездорожий хлябь!»

Прокурор с судьей под локти
в сцепке ну наперебой
в грязи черной, словно в дегте,
топотать, кружить юлой
и, выпячивая грудки,
ниоткуда в никуда
мимо них проходят утки
с диким шумом, как орда.
«Чье добро?!» «А вот жаркое
к нам само пришло!» «Какое!»
«Да оставьте их в покое!»
«Мэр выносит каравай!»
«По полста еще давай!»
«Гойда, гойда разухабь
русских бездорожий хлябь!..»

Лишь один серьезен дядя
в длинном сереньком плаще -
в толчее он ходит, глядя,
будто мышь нашел в борще,
и, убрав от глаз бутыли,
каждый следом за другим,
повинуясь тайной силе,
замолкает рядом с ним.
А епископу до фени,
с блинчиками в жирной жмене,
с факелом к бетонной сцене,
прямо к чучелу Зимы,
прет он, прет из кутерьмы:
«Гойда, гойда разухабь
русских бездорожий хлябь!»


28. КАК ОПУСКАЮТ ДЕВОЧЕК

«Маша, после всех
останься, для остальных звонок...» -
и за последними дверь на замок,
чтобы не было мне помех.
Хлоп об пол пощечиной блокнота:
«Вот так сюрприз!»
Девочка рефлекторно вниз,
а я ногой прижал: «Твоя работа?»

Тянет, выцарапывает, скребет,
пытается сдвинуть ногу,
хочет достать блокнот,
но быстро теряет прыть,
задыхается, молясь педагогу, как богу:
«Ну верните...» А я в ответ:
«Прощение попросить
не хочешь? Нет?»

«Простите меня, что к вам
он попал... Я не знала...»
«Этого мало!»
«Но как еще?..» – закралась к словам
жалобливая слезинка,
а взгляд метнулся туда,  где ширинка.
Намотал ее косу себе на кулак:
«Ты знаешь как!»

Расстегнула сама ремень,
взялась за дело,
шмыгала, всхлипывала и сопела,
шею вытянув набекрень,
сплюнула на пол - и отпускает жила.
«Теперь вернете?»
«Ты все о своем блокноте?..
Нет, пока еще не заслужила.»


29. УРОК ПАТРИОТИЗМА

«...русский мир! -
закончил урок. – Вопросы?»
Встает Андреев,
спорщик русоволосый,
разводить дискуссии ювелир,
очаровательнейший хитрец:
«Не делайте из нас злодеев!
Война ведь зло! Билет
в один конец!
Конец...»

«Тогда отдайся злу,
ведь сердце – людоед...
Не отрицай,
как соевый слюнтяй!
Сквозь миллионы лет
взгляни во мглу
пещер,
мой лицемер!
Смотри,
смотри туда,
откуда ты пришел -
там пьяная орда,
безумные цари,
вельможный произвол
и шаек босоногих главари
льют кровь на алтари,
там бронепоезда,
там казней череда,
там декабри, там октябри!
Ты от рожденья зол,
но мы стоим,
как Иерусалим.
Захочешь - навсегда!»

И напоследок, словно оплеуху:
«А помнишь муху,
которую украдкой
ты расчленил
с улыбочкою гадкой,
достойной всех
на свете чикатил?
Был грех?..»
Парнишка даже взмок.
Звонок.


30. ПУШИНКИ БОЛИ

Вяловата,
глядит невесело,
над заданьем без результата
носик повесила,
бестолковый имеет вид:
«Голова болит!»

«Минералкой
попотчевать тебя надо бы!»
Дружен я со смекалкой,
сварганил снадобье -
вышел в кухню один,
бросил в воду ей аспирин.

«Не поможет, - вода же...»
«...а в ней пузырики,
спазмы, будто бы в саквояже
(как сказали бы лирики)
из головушки понесут,
я же тут как тут!»

Интереса
в глазах у Равшаны лучики,
пьет, а я посреди процесса
как неразлучники,
накурлыкиваю ей шепотком:
«Дело за пустяком!»

И сразу же, без заминки,
цепкими щепотками,
будто пушинки,
с круговыми подводками
воздух начинаю обирать над ней,
ну или му;ку ее точней.

«Забираю
боль, чтобы снова она
не вернулась, по краю
пройдусь...» Зачарованно
ловит Равшана движения рук,
не понимая трюк.

От автономной
сенсорной меридиональной реакции
смотрит совушкой сонной,
как я выщипываю воздуха фракции,
плывет.
«Та-а-ак. Еще немножечко. Вот.»

«Вы волшебник?» -
на лице улыбка недоумения.
«Садись за учебник,
повторим определения..."
Взял за плечи, как за штурвал,
и в макушку поцеловал.


31. SALVIA DIVINORUM

Раздеться догола,
лечь на шерстяной ковер,
который украсил узор,
будто восточные купола,
медный поднос
и полную трубку из глины -
под нос.
Три затяжки,
как три лавины, -
трубка, выпав из рук,
издает колокольный звук
на медяшке.

Из куполов карусель -
капли цветных овалов,
закручивающихся фракталов
втягивают в туннель
и каждую шерстинку ковра
ощущает всецело
голое тело,
будто павлиньего пера
щекотку,
протискиваюсь: «Ой, не сдюжу», -
бьет сердечко чечетку,
но выбираюсь наружу.

Ха-ха! А вовне «Кузнецы» -
богородская игрушка,
хлопушка,
еще одна, третья, во все концы
без конца, повсюду, и там и тут
Мария с Равшаной
пульс мой куют
в вечности неустанной...
Внезапное пробужденье,
благоговейный страх,
ощущенье,
что потерялся в мирах.


32. ФОТОСЕССИЯ НИМФЕТКИ

В гости меня позвал,
приказал раздеться,
и сердца,
внезапно нахлынув, девятый вал
рухнул вниз,
утащил на дно:
«Хотите стриптиз?
Мне все равно.»

Танцевала.
Танцевала без платья.
Танцевала и без трусов
(кто бы знал про мои занятья!)
не замыкая себя на засов.
А он достал фотоаппарат:
«Как попало
ножки раскинь невпопад!»

"Что смотришь хмуро?"
Читал наизусть Гарсию Лорку
«Sonetos del amor oscuro».
«Улови звуковую игру
сквозь всю мишуру...» -
лучше сразу бы дал касторку.
И все снимал
компрометирующий материал.

Тысячи вспышек!
«Таких малышек
еще поискать эстетам!
Шире ножки
и взгляд глупее...»
Смеется в конце эпопеи,
отдав мне мои одежки:
«Маша, с тебя стихи об этом!»


33. ТРИ СОНЕТА В ФОТОАЛЬБОМ

Ты девчонка,
             я мужчина:
на мгновенье
             для меня,
для подонка,
             как малина,
наслажденье -
             ребятня.

Хлестко, звонко,
             беспричинно
озаренье
             век храня
у ребенка,
             сладость сплина
от паденья, -
             грозен я!

Я охотник,
             я искатель,
ты добыча,
             ты трофей,
вот исходник,
             знаменатель,
словно притча,
             всех вещей -
сердца вспышка,
             солнца блик,
ты, Маришка,
             вечный миг.


34. ВИЗИТ ЕПИСКОПА

«Ох, вы батюшки мои ро;дные,
ох, вы ноженьки мои бедные! -
ставит ноги  через порог:
туфли модные,
буйволиные, пряжки медные. -
Помоги мне, Бог!»

«Снова вены пошли?
Нет тут странного!
От молитв с поклонами до земли,
да от служб оно...» -
внес почти епископа Каифанова
в дом, как будто бы он бревно.

«Врут врачи-палачи, вот оказия,
перепробовал все их мази я:
«Антистакс»,  «Венорутон»,
«Лиотон», «Троксевазин»...
И опять к тебе на земной поклон,
знаешь в мазях толк ты один!»

«Я же трав и, главное, слов ведун!
Даже мэру, бывает, лечу бодун...»
И на кухню. Так-с!
«Венорутон», «Антистакс»,
«Троксевазин», «Лиотон»...
Всю аптеку ему надавил в бидон!

Возвращаюсь: «Дар от родных полей!
Густо мажьте на ноженьки мой елей...»
«Ох, спаситель мой! – тянет арию. -
И еще беда... Для олейника,
может, странная... Нет келейника,
поступил пацан в семинарию...»

«Есть один... Травят мальчика,
не дают ему всей своей ордой
даже высунуться из «подвальчика»,
а мальчонка-то золотой!»
«Вот бы к нам его в наш Эдем!»
«Я пришлю его. Нет проблем!»


35. КРОКУС

Славный выдался март -
солнечный, с ветром играющий,
раздвигающий
границы видимости и ощущения,
весь пылающий, как азарт,
и тающий,
весь на «-ающий»,
будто причастия ожидающий
от стихотворения.

Отложили тетрадь
и учебники в сторону,
вышли полной грудью набрать
вихри, колкие, воющие, -
треплют черную прядь,
как крыло ворону,
за Равшаной они и с газона в чоботы
прошлогодней кидают листвою еще,
словно хоботы.

Забралась на гранитные валуны
альпинария -
волосы вверх взметены,
раскачивается, будто звонарь, и я
наблюдаю ее со спины
(любовался бы век тихонями):
«Ой, и первый цветок весны!» -
вниз сошла, коснулась его белизны
и согревает ладонями.


36. АНАЛЬНАЯ ПРОБКА

Почти уже вне закона -
ведь попка дана во грех! -
из нежного силикона
распорочка для утех.

Изящна и соразмерна,
чтоб в Машу войти легко -
ее рисовал наверно
дизайнер «Вдовы Клико».

Я знаю, валюта наша
китайскому торгашу
уходит не зря, ведь Маша
все сделает, что прошу.

Поймал ее в гардеробе,
продравшись в рядах пальтец,
как будто в глухой чащобе
пушного зверька ловец.

И объяснив в чем дело,
смущенный совсем чуть-чуть,
подарок ей обалдело
вручаю: «Всегда с ней будь!»


37. АПРЕЛЬ

Странный странник
не отсюда,
а откуда-то извне
жизни, мира, даже чуда
по промерзшей целине
сквозь ольшаник,
сквозь тростник
пробирался напрямик.

А за ним по перелескам,
где-то всплеском,
где-то взблеском,
первоцветы, как следы,
оставались и бурлеском
возле каменной гряды
разгуделся толстый шмель,
будто бы виолончель.

Я раскинул напрочь руки,
шею выгнув до небес,
закружил, как в центрифуге
и исчез,
утратив вес,
лишь один остался стойкий
апельсиновой настойки
сладкий запах на весь лес.


38. 3D-ШАХМАТЫ

Логика шахмат неумолима -
всё, что не логика сразу мимо:
болен, подпил, от жены устал?
Будет вполне предсказуем финал.

Болен Тиберин алкоголизмом
тем, что подвластен лишь афоризмам,
а как поссорится он с женой -
в шахматы ходит играть со мной.

Любит Тиберин многоходовки,
но простоваты его уловки,
значит подставиться надо так,
будто и ты не вконец дурак.

Нынче Тиберин совсем в хламину:
«Ща раскатаю, как Украину!»
«О! Будапештский у нас гамбит?»
"Ишь ты! Все вызубрил, паразит!"

Пьет, прихватившись за подреберье,
я же тем временем тихо двери
здесь и вот здесь открываю, чтоб
вдарил по мне он внезапно в лоб.

Шепчет: "Господь, надоумь страдальца!» -
слишком уж пьян. Это ж проще пальца!
Ладно. Подгоним его ладьей:
«Ферзь ваш под боем. Под боем!» «Ой!»

«Так мы!» «И снова под боем!» «Снова?
Вот же засранец! Сюда!" – готово.
Смотрит на доску, яснеет взгляд:
"Знаешь, Словесник, тебе ведь мат!"


39. БУЧА

Черт! На улицах трупы... Трупы!
Труп у каждой лежит халупы,
и внутри, и в подвалах... Черт!
Дети, женщины вперемешку -
труп зашел закусить в кафешку,
труп в песочнице распростерт.

Это вымысел? Небылица?
Как такое могло случиться?
Чье безумие? Чей приказ?
Разум плавится от нагрузки -
если б выбрал не Трясогузки,
я б мог выбрать жить там сейчас.

Телеграм, новостные ленты,
генералы и диссиденты -
у кого мне искать ответ?
Кто я?! Где я?! Спокойней! Тише!
Ведь рассудок всего превыше...
Фейк. Подстава. Какой-то бред.


40. ЗНАКИ ПРЕПИНАНИЯ

Ела мармелад из кизила,
писала, старалась, изобразила,
еле-еле смог разобрать:
«Не сочинение, а прямо байка -
возвращаю Равшане тетрадь. -
Вслух прочитай-ка!»

«В Трясогузки пришла весна
и птицы
на деревьях запели люди
ходят по улицам допоздна
парники и теплицы
в первых ростков изумруде
старичок на завалинке
рассказывает небылицы
и улетает гогоча маленький
плотный косяк
закуривает полицейский
и выдыхает дьяк
Мир гиперборейский...»

Хохочем, будто над клоунадой:
«Вот так словесный джем!
Это исправить бы надо!»
Задорно и горячо
всхлипывает: «Но зачем?» -
уткнувшись в мое плечо.


41. ПОСЛУШНИК

На перемене
нашел от всех в сторонке
Юдина у окна:
«Весна!...
Девчонки,
как звезды на сцене -
о боже ж!
И только ты
не можешь
вылезти из нищеты.»

С ухмылкой
на сменку его смотрю:
«Кеды наследство деда?»
В пылкой,
свойственной лишь
бунтарю,
нарочитости задник кеда
выставил напоказ,
того, что с дыркой как раз.
Смешной кибальчиш!

«Это всё не беда,
если веришь в бога -
бог поможет всегда!
А вот тебе и подмога,
уши развесь, -
епископ у нас приболел,
ножки болят,
а в быту у каждого уйма дел,
то там, то здесь,
и он ведь чертовски богат!»

В глазах вниманье.
Очень серьезен на вид.
Молчит.
«Я сказал ему про тебя -
он примет службу твою, любя.
Готов к нему в послушанье?»
Сомненье мелькнуло в глазах,
не согласится же - ах!..
А он без лишних слов:
«Готов.»


42. AYAWASKA

Я знаю, как подглядеть,
разведать любимой сны,
проникнуть в них, как медведь
к Татьяне из глубины
сугроба, в ночной покой
с протянутой к ней рукой.

Я пью «вино мертвецов»,
иду я в полночный сад -
раздвинул ветки кустов,
вошел в них и вот изъят
из мира простых вещей,
как будто бы я Кощей.

Как странно! Экранов свет
среди прошлогодних трав.
Транслируют телебред -
гламур и военный снафф
и в каждый любой момент
то тут, то там президент.

Иду и тревога вдруг,
как речка из берегов
нахлынула  – ясен звук
крадущихся вслед шагов,
я, ужас едва тая,
крутнулся, а это – я!

И слышу я голос свой:
«Не бойся, Равшана! Ах!
Быть вместе нам не впервой
в реальности и во снах.»
И нет для побега сил...
Он ближе - и кисть схватил.


43. ГОСУДАРСТВЕННАЯ ПЬЯНКА

Парламент Трясогузок!
А я в нем депутат.
Наш круг чертовски узок
и каждый всем тут брат.
По пятницам собранье,
где мы творим закон -
индюшка на закланье
и вражеский бурбон.

Наш спикер – это тетка
по кличке Похмела,
она решает четко
текущие дела:
что надо сразу примем
без лишних якорей
не в буйстве подхалимьем,
а лишь бы поскорей.

И вот – за стол! «Работа
такая уж у нас!» -
супруге скажет кто-то
придя под первый час,
поставили в предбанник
мы мойку и плиту,
а стряпает охранник -
что делать на посту?

Накинув пару рюмок,
я говорю: «Фигня!
Среди всех прочих думок
одна грызет меня -
едим мы то индейку,
а то вообще харам,
но вброшу я идейку –
крольчатины бы нам!»

«О да! – гудит застолье -
Кролы! Етит их мать!
Вот я на Ставрополье!..
А я!.. Но где же взять?...»
И чтоб унять бесчинство,
я поднимаю тост:
«За Родину, Единство!
Кролов найду я. Prost!»


44. ВОЛЯ УДУ

Воля уду -
удовольствие!
Взял зануду
на спокойствие -
снял трусишки
с желтой кляксою
я с малышки:
«Будешь плаксою,
верь мне, сразу
дам пощечину!
Вмиг заразу
обесточу – ну?
Ясно?» Робко
давит неканье,
только попка
по коленкам мне
ездит, трется,
а на щупанье
там болотца
слышно хлюпанье.
Я со страстью
обнял, выел ей
губы пастью -
манна и елей!
И – на спинку,
ножки в стороны,
вжик ширинку -
на пол сорваны
брюки, сверху
пали платьица...
За огреху
не спохватится!
Ждет! И снова
поцелуями
без полслова,
будто сбруями
в упряжь тройку,
впряг, примятую,
жестко в койку,
уд свой радую...
Хороша же!
Сладко стелется,
стонет даже,
как умелица,
мастерица,
не монашенка,
и сочится
Маша, Машенька.


45. ВОЗВРАЩЕНИЕ ЗИМЫ

Под утро, как из снежной пушки,
откуда-то свыше
шквал ударил по крыше,
так, что в шкафу зазвенели кружки,
вскочил с постели,
за окном
белым-бело от метели в апреле -
ломит зима вероломно и напролом.

Одинокий фонарь над въездом
кажется в пурге, как маяк, миль за сто -
вывернут под тяжестью наста
норд-вестом,
и удар за ударом
снежная канонада!
Раз проснулся, займусь самоваром,
баню вытопить бы надо.

А во дворе поджидает расчет расстрельный -
ветер, дождь изо льда и вьюга:
«Пли!» – вот же подлюга,
огонь прицельный!
Оскользнулся, глотнул снежочку
и в ледяную кашу
падаю на пятую точку,
исполнив танец, подобный чардашу.


46. СЧАСТЛИВАЯ АВАРИЯ

«Я провалилась в люк.
Папа меня убьет», -
сыпется с черных рук
крошками черный лед.

«К вам по тропинке шла...
Вьюга в глаза... И - хлоп!»
«Как ты сама? Цела?»
«Вроде бы... Только лоб...»

«Дай-ка сюда, взгляну -
это простой синяк...
Что ж, раздевайся! Ну!»
«Голенькой?» «Ну а как?»

Тянет Равшана: «Нет...»
«Так и пойдешь домой?
В бане котел нагрет,
жар от печи стеной.»

«Я тогда там сама...»
«В баню одна? Вот чушь!
Ты ведь сошла с ума?
Баня тебе не душ!»

«Может я в душ?» – опять.
«Знаешь. Холодный он.
Сопли потом гонять
будешь, как Агафон.»

Снял с нее куртку: «Здесь
все хорошо, лишь грязь...»
Льда и помоев смесь
вытряс из бот, смеясь.

Всю догола раздел
и завернул в халат:
«Тряпки мы между дел
в стирку на автомат.»

Смурзанное белье
я в центрифугу - плюх!
И - на плечо ее,
словно матросы шлюх.

Так, через снежный двор,
выбежав на мороз,
ловко ее, как вор,
в баню к себе занес.

Сбросил шмотье - семь раз
тикнули лишь часы,
плавки одни припас,
ноет: «И вы трусы!...»

«Ладно, раз просишь. Вот!»
И, как пружина, вмиг
шмякнул о мой живот
жилистый озорник.

«Ух ты!» Халат на пол
скинул с нее и в зной
за руку с ней вошел,
будто бы муж с женой.


47. В БАНЕ

Липнут листья -
из березок
хлесток веник мой,
маю кисть я!
Мята, досок
запах смоляной;
и укропа,
и шафрана
я добавил в пар, -
из сиропа
вся Равшана,
пот ее – нектар.

Жалко, жалко
мыть ребенка -
на полке лежит.
Вот мочалка,
а душонка
жмотится, как жид;
я от шторки,
въевшись с краю,
будто бы терьер,
сгрыз оборки,
пот вбираю -
новый Парфюмер.

Вот и в мыле,
для потехи
сам его варил,
как варили
в древнем цехе
маги от бацилл.
Здесь был строже:
«Да! И точка» -
несмотря на гам:
втиснул в ложе,
как щеночка,
всю помыл. И там.

Полотенце,
гребень, шлепки:
«Ты без сил, поди!» -
вздел коленце
ей по попке:
«В раздевалке жди!»
Вывел пуську,
выдал чашку,
села на порог:
«Я вприкуську», -
пьет вкусняшку,
липовый чаек.


48. ПАСХА

Из церкви едем к мэру разговляться -
всю городскую знать вместит палаццо
в барочном стиле с тьмой кариатид,
шедевр архитектурного эрзаца!
«Друзья, не разогреть ли аппетит? -
искрится мэр. – Словесник без фужера!»
Лишь Цербер, первый заместитель мэра,
стоит в углу и на меня глядит.

«Прошу к столу!» И расцветают лица,
здесь фауна любая – мясо, птица,
нашлось местечко сёмге и угрю,
а в центре кролик лакомо дымится,
как следует пирушки главарю.
Епископ льнет ко мне (такая душка!)
и шепчет заговорщицки на ушко:
«За мальчугана я благодарю...»

Тиберин страстно увлечен ногою
вчера добытой лани, а другою -
судья, цепляет вилкой ананас,
и цедит: «Запад не дает покою!»
Играют архаичные «На-на»
с Аллегровой, и прокурор, танцуя,
подхватывает: «Обращусь к отцу я.
Что ж эти черти вечно прут на нас?»

«Зажрались! Ведь у них идет гречиха
на корм скоту! Не знали в жизни лиха!
Не вскапывали в поте огород!
Но только голод подкрадется тихо
поймут они и наш тогда народ,
тогда и к нам проймутся милосердьем!» -
и выпивает рюмочку с усердьем,
котлетку золотистую берет.


49.  МАЙ

Ваше плодородие,
госпожа Кибела,
снова в огороде и
в садике есть дело -
посадил редиску,
зелень и фасоль,
дай им здесь прописку,
разрастись позволь!

Ваше плодородие,
госпожа Астарта,
не чревоугодие,
а запал азарта
этот виноградник
нянчить мне велит -
будет пусть хоть задник
густо им закрыт!

Ваше плодородие,
госпожа Деметра,
это полугодие
да одарит щедро!
«Арени» армянским
спрысну огород -
не живу мещанским,
но, бывает, прет.


50. ЦЕЛУЯ ГЕРПЕС

«Не смотрите!»
«А что такое?»
«Видите же! На губе болячка!»
«Пфф, Равшана, чудачка,
лечится это легко и
сплевывается потом,
как жвачка!
Один лишь древний заговор на иврите
ко рту ртом...»
«Лечите!»
«Ну тогда доверься врачу!»
Как заклинанья,
шепчу любовные признанья,
шепчу
почти в стихах:
«Ани саруф алайих...
Ани оэв отах...
Ани холе алайих...» – ближе к губам
и будто бы невзначай их
касаюсь – ам!
М-м-м... Склонила
голову чуть набок,
зябок
и обморочен ее ответ
с привкусом фентанила -
видимо, ее матушка уже применила
к больке какой-то свой марафет.
«Вы же просто
соврали? – глаза в глаза,
отпрянув, влажно глядит. -
Ничего не пройдет?»
Сработали тормоза
у прохвоста:
«Я не бандит
и всему свой черед.»


51. ЩЕНОК

Мэр-то шутник дебильный -
прямо с утра
у ворот посыльный
с корзиной: «Вам!»
Что еще там?
Щенок...
Месяца полтора...
Плотный, как шмель...
Бигль... Гончая порода...
Из псарни нашего феодала...
Посыльного как не бывало -
со всех ног
улепетывает отсель.
А пес и сейчас
уже сумасброд и шкода -
роет корзину, грызет.
И куда он мне? Ах!
У Симонова же на днях
подох спаниель!
Сажусь в УАЗ,
давлю на газ -
к симоновым! Вперед!
Благо, что выходной.
Подъехал, они как раз
во дворе -
встречают в хандре:
«Ричи был старше сына!» -
сетует отец.
Из рук в руки корзина
да и делу конец!
Клубок энергии шавка вся.
«Шебутной!» -
тянутся детские руки
к корзине с щенком,
а он велосипедным звонком
растявкался,
бело-черный с рыжиной
под цвет кирпича.
«С ним забудешь о скуке!» -
говорю по-деловому,
про себя хохоча:
подарил хозяина дому.


52. ПРОВЕРОЧНАЯ РАБОТА

Вынул пробку
проверить попку -
все ли правильно делаю я,
ушки рдели
и на постели
я в подушку сопела, юля,
в ней погрязла,
и каплю масла
он мизинцем на кончике взяв,
круг за кругом
в кольце упругом
за суставом вводил мне сустав.
От давленья
за три мгновенья
я раскрылась, как будто тюльпан,
в цепких лапах -
мой тайный запах
был постыдно-бессовестно прян.
«Все по плану!
Теперь достану...»
И уже по краям теребя,
пробку снова
вернул: «Готово.
И, как водится, стих от тебя!»


53. ДЕНЬ ПОБЕДЫ

Маршируют в гимнастерках
первоклашки на Берлин...
«Пусть болтает как об орках
там какой-нибудь кретин
о моей Святой Отчизне, -
руки вздел Тиберин ввысь, -
нет на свете лучше жизни
чем в моей России жись!»

Крутит бешено зрачками,
восхищая бабий люд,
а Михалыч с мужиками
за его трибуной пьют 
и, пробравшись мэрским вздором,
кличут, в речи нетверды,
увидав меня, всем хором:
«Эй, Словесник, подь сюды!»

«Хряпни с нами, есть перцовка.»
«Пусть заценит мой абсент!»
«Мне сказать тебе неловко,
только это экскремент...»
«Что?!» «Да ладно вам, ребята...»
«Водка – лучшее бухло!»
«Верно! Без нее солдата
из траншеи б не несло!»

«Ну налейте водки что ли!» -
говорю я им, смеясь.
«Вот кто деток учит в школе...»
«Закуси, Словесник. Язь!»
И дождавшись окорота
легкой судороги моей,
говорит Михалыч: «Что-то
отхватили мы люлей...

Киев мимо, Харьков мимо,
до Одессы не дошли...
Поневоле тут Цусима
замерещится вдали! -
Вдруг притух в своем накале,
смотрит взглядом, пьяным в хлам. -
Неужели проиграли?
Всрали! И кому? Хохлам!»

«Эпизоды, эпизоды...
Ты, Михалыч, зри в века,
а не то из-за погоды
брать начнет тебя тоска.
Влезли мы не в ту игру – с кем
не бывал такой пустяк?
Но хохол быть может русским,
русский же хохлом - никак!»


54. ВЫСТАВКА ИКОН

 «Нет зрелища лучше войны,
война сытнее зерна!» -
Тиберин из-за спины
подкрался, как Сатана.

Кивает на мой смартфон
и шепчет: «Смотри, смотри,
тебе ведь среди икон
скучнее, чем там внутри...»

Безжизненных тел оскал,
глазницы - провалы нор,
как если бы здесь предстал
Валгаллы немой дозор.

Иду и за кликом клик
с иконами их родство
я вижу - на стенде лик,
в смартфоне - мощи его.

Душа откровеньем полна,
в ней эхом семь слов слышны:
"Война сытнее зерна,
нет зрелища лучше войны!"


55. МАССАЖНАЯ КОЛЫБЕЛЬНАЯ

У Равшаны заболели оба брата,
простудились где-то -
странная погода виновата,
ни весна,
ни лето.
Ночь ее прошла без сна.
Я с водой ей подаю стакан:
«Ты приляг
приляг на этот хоть диван,
я устрою полумрак,
спинку с шепотком тебе потру
и проснешься бодрой ввечеру!»

«Утром в поле ветерок
с горки до дубравы
ходит-бродит, как сурок,
пригибает травы -
мятлика метёлки
и осок иголки,
тимофеевки ерши,
как у трубочистов,
и ромашки для души,
их – особо истов.
А за горкой десять коз
портят мужику покос:
мнут и мнут копытца
клевера настил -
что же им не спится?
Кто их отпустил?
Топчут, топчут зеленцы,
щиплют, щиплют, как щипцы -
ах, какие хитрецы!
Но откуда-то из леса,
прилетел стрелою вдруг,
лаем оглашая луг,
с прытью озорного беса
легкий и проворный пёс -
и вокруг беспечных коз
семь больших кругов обнёс,
каждый круг всё туже,
ни одной снаружи!
И на горку их погнал,
и потом к дубраве,
рыком им подав сигнал,
что кусать он вправе,
он погнал их всех туда,
где цветут ромашки,
где в тенечке есть вода,
где щебечут пташки,
где не спал один зефир,
обдувая божий мир,
ласковый и нежный,
как твой сон кромешный...»

Как же невинно и беспрекословно
уснула!
Уснула, словно
принцесса, доверяющая верности караула.
Посапывает на животе,
приобняв подушку,
будто плюшевую зверушку.
Замолкаю, прикрываю ее одеялом,
дивлюсь ее красоте
и на цыпочках покидаю дом -
хлопот во дворе навалом,
урок потом.


57. ПЕРВЫЙ КОМАР

Чудный денек для безделья,
для шезлонга,
для книги.
Сделал себе коктейль я,
расстегнута рубашонка -
парит уже с утра,
в мареве облаков
уходят на запад МИГи,
рокота искореженное «уррра!»
касается висков.

И под шумок тут как тут,
за миг
взгляда проскочив радар, -
крохотный МИГ,
комар,
полупрозрачен, худ,
сел на живот.
Замахнулась рука,
но наблюдаю за ним пока
он живет.

Спокойно и делово
расставил пошире свои ходунки
вонзил иглу-хоботок
прямо в печёнку -
организовал себе кровосток
из меня в него.
Смотрю намереньям вопреки,
как его брюхо
становится подобным бочонку,
словно у Вини Пуха.

Только напился и носа
освободил насос,
как тут же,
видимо, понял всю суть вопроса,
замер и к животу прирос -
моя ладонь
в двух дюймах над ним.
И вдруг с покаяньем смешным
сложил передние лапки потуже:
«Молю, не тронь!»

«Ладно, чего уж теперь?
Тикай, назгул!
Я не зверь.» -
Утихает вдали самолетов гул:
птичьи трели,
цветения буйство и торжество,
полдня сила...
Неужели
и без него
всё вот так же бы было?


58. БОЖЬЯ РОСА

И вот опять пишу об извращеньи
учителя души моей - вчера
в саду поставил голой на колени,
сказал, что это новая игра.

Бухтела в шаге парочка старперов
и если б не забора профнастил,
урок пропал бы, но без разговоров
меня он для начала опустил.

Я расстаралась, как умела, дабы
не думал он про посторонних шлюх
и помнил – я не хуже взрослой бабы,
подстегивая лаской оплеух.

Я проглотила в первый раз, густея
стыдливой краской на щеках, и взгляд
поднять боялась вверх, как Галатея,
шептала что-то в землю невпопад.

Но тут светлы, искристы и пахучи,
как слезы счастья утренних цветов,
как летний дождь из набежавшей тучи,
меня залили капли ста медов.

Сама лицо подставила и млела,
и за забором слышала: «Окстись!
К добру не приведет такое дело!»
И улыбалась, и хотела ввысь.

Он вытер по моим губам остатки
и вдруг при зазаборных стариках
сказал спокойно, громко, без оглядки:
«Опишешь это для меня в стихах!»


59. ПРОБУЖДЕНИЕ УЛИТОК

Пора будить улиток,
я сохранил их
маленький избыток
и возродил их рай
в чертогах парничка -
блаженствуют пускай
в своих занятьях милых!
Пока.

Неспешно их явленье.
Что снилось им зимой?
Не это ли мгновенье?
И вдруг, как сон во сне,
реальный и земной,
май заставляет их раскрыться -
показывают лица
мне.

Вот это встреча!
Как в первый раз!
Всех их предтеча,
тот самый купленный калека
без усиков и одноглаз,
проснулся третий год,
как будто век от века, -
везет!


60. КАРАСИ


С удочкой у прудика сидел,
заглянул Филатов на часок:
   «И мне-ка снасть,
а не то сойду с ума от дел.»
   «Держи. Матчасть
не менялась с детских лет – бросок,
   клюёт, подсёк.»

Ширятся от выплесков круги.
«Ходит верхом. Вон он. У осок.
   Сейчас... Сейчас...» -
смотрит из-за кустика ирги,
   прищурив глаз,
поплавок нырнул наискосок.
   «Клюет! Подсёк!»

Изгибаясь вяло, хвост задрав,
плюхается «лапоть» на песок.
   «И для чего
я людей, как мразь, лишаю прав
   неправово,
если вот он самый жизни сок -
   клюет, подсёк?»

«Видно не для этого ты дюж -
в точности вставать к бруску брусок
   велит чертеж
мирозданья, дома наших душ.
   Теперь сечешь?»
Весь поник, щепоткою в висок
   клюет. Подсёк.


61. ИЮНЬ

Свежескошенной травы
терпкий аромат,
в небе плюшевые львы
по делам спешат,
лепестковый снегопад
кружится с айвы.

Перебился до тепла,
выжил, не пропал
там, где вьюга, как юла,
рвет из рук штурвал,
где грозит девятый вал
ужаса и зла.

И сижу теперь в тени
яблонек и груш,
в центре звонкой болтовни
насекомых душ,
попивая сладкий пунш -
хочешь, так вздремни!

Что там дальше – что гадать?
Я не одинок -
подлетел комар, как тать,
пробежал жучок,
я усвоил их урок:
бытность – благодать.


62. НОВОДОНЕЦК

Выжжен, вспорот
артогнём
русский город,
как в больном
сне запойном
взорван храм, -
прошлым войнам
где уж там!

В ставке пьяны?
Свой ведь «враг»,
как Лиман и
как Токмак.
Ну не тупо ль?
И на ум -
Мариуполь
и Изюм.

Не злодейства
антураж...
Лицедейство
и кураж
в авантюре,
буйный цвет
хамской дури -
вот ответ!


63. ДЕНЬ ГОРОДА

Триколоры, Ленин фоном
и над сценой с микрофоном
в дыме лакомом, мясном,
мэр парит, как буревестник:
«А теперь прочтет Словесник
нам свой стих и мы начнем!»

«Трясогузки! Трясогузки!
Широка душа по-русски -
посмотрите на котел!
Если мы заварим кашу,
всех затащим в бучу нашу
и усядемся за стол!

В кашу не жалеть мясного -
это база и основа,
пусть солдатский котелок
будет полон кашей славной,
кашей великодержавной,
кашей сладкой, как медок!

Ну а кто не хочет с нами
щелкать весело зубами,
будет в кашу смолот сам,
чтобы всем была наука,
что для нас ты просто сука,
если «сам себе с усам.»

«Браво!» «Так их, либералов,
чтобы эта мразь не срала
в кашу нам!» -  пылает жар
чистой ярости, упругой,
и взмывает над округой
красно-сине-белый шар.


64. LYTTA VESICATORIA

Жук-нары;вник -
шпанская мушка...
И я в его ареале,
держись, подружка!
Свой гормональный взрыв
ни к чему
таить от меня в реале
после фривольных строф -
словно оперативник
с твоей сути покров
я вмиг скоро сниму...
Уйдешь в отрыв!

Лёт в разгаре!
Нужные мне жуки
кучкуются в стайки
и в свальном угаре
на виду, без утайки,
прутся не по-людски,
устраивая кутёж.
Шарюсь по опушке,
в подлеске  -
на что только не пойдёшь,
чтобы угодить шлюшке.
Аргумент веский!

А вот и шпанка,
изумрудная залежь -
не перехвалишь!
Литровая банка
уже готова -
боже, какой у моего улова
дьявольский аромат...
Будут для маленькой матки
здесь без всяких проблем
лимонад,
мармеладки
и детский крем.


65. КОЛКА ДРОВ

Утренней росы стеклярус,
за кустами колка дров:
жил и мышц крученый гарус
мой акселерат Петров
натянул, как будто парус, -
хрясь с оттяжечкой, суров.

Загорел не по сезону,
не по возрасту здоров
катит чурку по газону
мой акселерат Петров,
взял колун, отдался звону
юный мастер топоров.

Мог бы в бой идти со Спартой,
мог бы княжеских дворов
мир хранить под алебардой
мой акселерат Петров -
для такого жить за партой
только перевод даров.


66. РАЗЛУКА

Рано, совсем рано,
робкий стук по жести ворот.
«Что случилось, Равшана?»
«Я к вам на пять минут», -
гнут
веточку пальцы, а рот
пытается изобразить улыбку.
«Пойдем, Равшана, пойдем.»
«Некогда в дом...
Я уезжаю на все лето,
у мамы на вечер четыре билета -
к дедушке с бабушкой. Домой.» -
Склонила голову и, будто скрипку,
поджала плечом.
«Как?» – звучит,
словно бы «Боже мой!»
«Я ведь тут ни при чем...» -
вечный девичий чит.
И напоследок ласково, шелковисто:
«Hasta la vista...» -
подмигнула внезапно – и нет.
«Baby...» – шепчу вослед.


67. ГИТАРА

Острых струн
перебор,
рюмочка граненая -
сколько лун
в до минор
встретил так влюбленно я?

И опять
грудь щемит
вздорная безделица -
как унять
гром копыт,
что в висок мне целятся?

Черти вскачь
ломят в дом -
занавеска парусом
и первач
жжет огнем,
и даю я жару сам.

Табурет
от ноги
в стену вертолетиком -
смысла нет,
просто жги,
жги назло синодикам.


68. ЛЕТНЯЯ СТУДИЯ

Чтобы летом
занять ребят
и в качестве нагрузки,
«добровольной» при этом,
уже три года подряд
гремлю на все Трясогузки
своим драмкружком:
каждый сентябрь – на сцене ДК
премьера,
зал битком,
обязательно присутствие мэра,
ответственность велика!

«Ну что, ребята?
Что будем ставить в этом году?»
«Гамлета» хотим!»
«Гамлета» рановато,
но есть и попроще мейнстрим
о шпионе в аду...»
Ребята переглянулись. «Наше!
Как раз на премьере всегда и мэр... -
Обращаюсь к Магдолиной Маше, -
Что это может быть например?
Не ответить – позор!»
«"Ревизор"?..»


69. ЦЕРБЕР

Шебуршание хтони по тротуару -
растаскали галки опять все урны.
Ветерок, но солнце задало жару,
встав над городом, будто бы на котурны.
Самый зной, к обеду, и я без спешки
пью пивко в прохладной пустой кафешке.

И внезапно – хлоп, со спины два пива
мне на стол: «Привет! Угощаю..» – вобла
в том же плащике в эту жару сварливо
мне нутро буравит с прищуром в оба.
«Я присяду?» – Цербер. Еще мне надо
здесь сейчас заммэра! Какого ляда?

«Мэр!» – воплю и Цербер склонился к двери:
«Где?..» – таков навеки удел визирей,
будь ты трижды Бисмарк, но ты Сальери.
«От жары и пива, видать, делирий!..»
А пока он плешью светил с макушки
поменял местами пивные кружки.

«Галюны? Давно так?» – не понял шутки.
Ну сейчас начнется допрос. Сухарик
взял с моей тарелки. «Мой ум в рассудке,
хоть и быть шизом здесь – хороший варик!»
«Это да! Известно ведь, что психушка
в сто раз лучше зоны». И пьется кружка.

Вдруг внезапно с хриплой оттяжкой ленной:
«Ты красивый... В наше болотце движу
внёс такого, словно ты Царь Вселенной...
Так хочу тебя... Стражду... И ненавижу...»
«И со мной все так же – зачем нам прятки?
Просто мчим ко мне! Будет всё в порядке!»


70. БЮРОКРАТИЧЕСКИЙ ОТСОС

С колпака накрыла
Цербера и плющит
шишек Сканка сила -
хоть и всемогущ и
тайны все по папкам
ждут свой час для Дела,
но к моим он тапкам,
рухнул обалдело,
и голеностопы
мне целует липко,
как царям холопы, -
на лице улыбка.

«Можно мне?» – с мольбою
к шортам тянет кисти
и дрожит губою
в чувственной корысти,
за резинку пальцы
цапнули плотнее,
чем неандертальцы
за еду в Гвинее,
тянет вниз, смакуя
стыд свой от момента:
«Не бери в башку, я
для эксперимента...»

И сползают шорты
с плавками все ниже,
ниже – и упёрты
в тапочки бесстыже;
от Шалтай-Болтая
терпко пахнет потом,
что-то причитая
Цербер словно к сотам
тянет губы к паху,
трепетно, салагой, -
и внезапно, с маху,
плоть окутал влагой.

Чавканье, смоктанье,
хлюпанье, сопенье,
шумное дыханье,
будто хора пенье...
Но одной проделкой
посреди отсоса
я упился в мелкой
каверзе вопроса:
«Нравится?» И тонко,
как сквозняк в фрамугу,
стонет мужичонка
с полным ртом: «Унгу-гу».


71. РАСПРЕДЕЛЕНИЕ РОЛЕЙ

Расселись кружком
в школьном дворике,
гляжу со смешком
«Всё о Йорике
здесь жива печаль?»
«Мы б потянули...»
«А зритель едва ль -
вы капризули!»

«Итак, «Ревизор».
Открыв обложки,
мы слышим рессор
скрип - это дрожки,
в них самый смешной
из прохиндеев.
Кто пьесе виной?
Хором!» «Андреев!»

А кто во всю прыть,
сказав «мы воры»,
может это скрыть,
сломав заборы?
Кто бугор бугров
сверх всех приличий?»
И хором: «Петров!»
«Вот городничий!»

«Земляника – ты,
Яковлев» «Ну-дак!
...из-за полноты?»
«Ждешь моих шуток?
Юдищев – судья:
цепкий, как клейстер...»
«Ну а  я? А я?..»
«Лукин – почтмейстер.»

«Ну нет уж! С чего?
Я не подонок...»
«Ты в суть, в естество
вникни – он тонок!
Он почти что псих,
отсюда эта
прелесть слов чужих...
Сыграй поэта!»

«Поэт? Ну точь-в-точь?
Это отмазки!»
«Нет! Главного дочь
строит же глазки...
И вот же опять,
тут есть ловушки -
на слух, если взять,
Шпекин, как Пушкин.»

«Лишь от скукоты...»
Тут задушевно:
«Маша,  только ты
Анна Андревна...
Юдин – ты жена
унтер-оф...» – кивок.
«Рад за пацана -
всё без экивок!»


72. ХИМИЧЕСКИЙ ОРГАЗМ

Забалдела Машенька, забалдела,
и кайфует так, что мне страшно даже:
наркотой накачена до предела,
загребает в мрачном ажиотаже
под юбчонку летнюю покрывало
на моей кровати и ей всё мало.

К животу поджала босые ноги
и качается, в простынь слюну пуская,
за волной блаженства - волна тревоги,
что не сможет выйти из Исекая,
причитает что-то, подобно вздоху,
но отвлечь легко от шизы дуреху.

Положил ей в рот пастилу со шпанкой,
а запила чаем на дамиане
и пристроил к паху себе, обманкой
пастилу сменив к ликованью дряни:
"Пососи-ка сосочку, сгинут страхи
и про всё забудешь, как божьи птахи."

Разомлела сразу же от приказа
и послушно делает, что сказали -
не уснула б только сейчас, зараза,
как старухи в сумрачном кинозале,
и поэтому дав ей прийти в сознанье,
отстраняю ротик на расстоянье.
 
Предложил ей две травяных печеньки:
"Это, как омары, для захолустья!" -
приподнял малышку на четвереньки,
без труда ей пробку извлек из устья
и сейчас же, прямо в секунду ту же,
угнездился там горячей и туже.

Причиняю боль ей тиранской властью,
за отъезд Равшаны караю жестко,
и пускай она ни при чем, со страстью
извожу обдолбанного подростка -
ускоряюсь, буйствую, как вандалы,
примитивней негра, тупее шпалы.

Мну животик вдоль по подбрюшной складке,
погружаю пальцы в пушок соболий,
а она расплакалась в лихорадке,
наслаждаясь силой моей и волей,
переняла пульс мой и, в такт играя,
упорхнула ангелом в кущи рая.


73. ИЮЛЬ

Измельчало русло,
заленивилось,
и от солнцепека
в мутной зелени
встал в густое сусло
в тень в заливе лось.
Не видать намека
ни форели, ни
даже выплеска
окушка,
вползши в зыбь песка,
спит река.

А вокруг по яру
земляникою,
словно к детской книжке
иллюстрация,
миллион на шару
брошен с дикою
простотой мартышки -
кульминация
для раскрытия
бытия,
для наития
и чутья.

Раз не будет клёва,
цинандали я
взяв бутыль, по взгорку
за усладою
сделал шаг фартово -
аномалия!
К моему восторгу
под осадою,
как солдатами, -
черт возьми! -
склон маслятами.
Вот возни.


74. БЛАГОДЕНСТВИЕ УЛИТОК

Начал все чаще в саду
виноградных улиток с ноготь
я замечать на виду -
беглянки, хоть мажу и деготь
березовый под парник,
чтоб не ловить, вообще не трогать,
но разбегаются вмиг.

Ох, бойкая молодежь -
на свободу все рвутся черти,
вот и потери, падеж!
В парнике сидеть бы на дерти,
как их родители,  вес
подальше от всей круговерти
набирать, не лезть в замес.

Но есть и отрады час -
утром выйдешь, а две малышки
играют в любовь как раз
на забытой на лавке книжке,
вглядываюсь в мелюзгу:
трутся, трутся без передышки -
смешное растет рагу!


75. ИВАН КУПАЛА

В темной роще около протоки
ходит городская идиотка -
в дымчатой вечерней поволоке
легкая, парящая походка.

И плетет венки из трав с цветами,
пышные, с кленовою листвою,
чтобы, выйдя быстрыми шагами,
водрузить над чьей-то головою.

Мужички подтрунивают хором:
«Ох, тебе теперь на ней жениться!»
И взирает женский люд с укором:
«Тоже отыскалась чаровница!»

Льется по стаканчикам хмельное
жаром пышут в полутьме мангалы
и кипит веселье водяное,
обрушая брызг на берег шквалы.

Вышла снова дурочка к народу
ищет, ищет в суете любимца
и ко мне, подобно скороходу,
с разворота прямиком стремится.

Подошла вплотную, посмотрела
мне в глаза с тугим венцом букета
и чуть слышно, липко, одурело
прошептала в ухо: «До рассвета!»

Сам не свой брожу среди веселья,
мает душу сладкая досада -
будет утро полное похмелья,
но сейчас мне только с ней и надо...

Зорька притушила в небе звезды,
раззвенелись птицы в буераке,
пронеслись над лесом длиннохвосты
три сороки, лая, как собаки.

«Эй, Словесник, что ты, как дурашка?»
«Почему?» «Иди скорее, даун!
Ты последний... Вот ведь первоклашка!
Вон туда, ага, туда, туда вон...»

Как в сомнамбулическом припадке
в чащу леса, слыша сердца пляску,
я иду за поиском отгадки,
хоть уже и слышал эту сказку.

И совсем, как оказалось, рядом,
на стожке из папоротника – чудо:
белая, на зависть всем наядам,
ждет она, раскинувшись для блуда.

Мокрая от прошлых посещений,
словно под наркозом, без сознанья,
медленно шевелится от лени
полностью готова для закланья.

Скинул кеды, шорты, майку, плавки -
и в стожок, ведь устоять нет шансов,
приподняв у сладостной мерзавки
ноги в тот же миг без реверансов.

Вся в чужом и вся моя, и я с ней
делаю пацанское без спросу,
потому что мне ее прекрасней
не найти, как пьяному матросу.


77. ЖИВОТИК МАШКИ

Твой животик – это чудо,
белый, мягонький, живой,
вечно ноешь, как зануда,
что с тобой я сам не свой,
нет бы мой утешить пах,
посмотри, как взвился птах!

Нямка! Сладкая нимфетка!
Развяжи-ка поясок,
я прошу и так ведь редко,
в день всего-то на разок,
ну а если и на три,
пожалей и одари!

Вот она твоя мамона,
кошелечек, в банке счет, -
и была хоть непреклонна,
но дает, дает, дает -
о животик трусь и в матку
делаю за садкой садку.


82. ИГРА В ПРОСТИТУТКУ

Маша,  не халва и не печеньки -
интерес твой будет повзрослей
ты сегодня мне даешь за деньги
и твоя цена 500 рублей.

Раздевайся, вот твоя помада,
лифчик с силиконовым нутром,
туфли-шпильки и чулки из ада,
а трусы снимай, ты будешь дном.

Половые органы нимфетки,
похотливый лакомый пупок,
ляжечки в чулках - развратной сетки
ячея до стоп наискосок.

Грудь по-бабьи третьего размера,
губы, как черешня, влажен взгляд -
в зеркале ожившая химера
чуть не плачет, видя свой наряд.

«На колени встала, потаскуха!
Я хочу попользовать твой рот...
И еще, пускай твоя кликуха
будет Дырка. Кто ты?» «Дырка.» «Вот!»

Рот ее имею, как вагину.
«Постони мне, Дырка, постони...»
И не портит девочка малину -
стонет голосочком размазни.

«Дуй на койку, Дырка, на карачки,
попку вверх отклячь, спиной прогнись!»
Взял за бедра, начинаю скачки -
прется Машка, выделяет слизь.


84. ОБРАЗ ПРОСТИТУТКИ В ЛИРИКЕ М.М.

Я ребенок-проститутка,
отдаюсь я очень чутко,
до подвздошных мотыльков
ублажаю мужиков,
убаюкиваю, нежу
джентльмена и невежу,
богача и нищука
не насытятся пока.

Что загадочней загадки,
чем мужик, который складки
с детским мягоньким жирком
мнет и дышит над ушком,
трется, трется обалдело,
в койку вдавливая тело?
Лучшая из всех аджик -
кайфом брызжущий мужик!

Доведя его до дрожи,
я сама дрожу на ложе,
занимая у него
сладких спазмов волшебство.
Это счастье, а не бремя
внутрь принять мужское семя -
пользуйся и не жалей,
ведь цена 500 рублей.


85. АВГУСТ

Ночью ко мне пришел, -
словно в ворота стук,
яблоками об стол,
крепкими, как фундук.

Тут же сорвались вниз
три ледяных звезды,
чтоб завершить круиз
в зарослях лебеды.

Так и мерцают там
фосфором светляки,
будто ненужный хлам,
будто бы пустяки.

Многое прилетит
к нам еще в свой черед!
Черной дырой зенит
манит к себе, зовет.

Много еще привлечь
можно из верхних сфер -
как-то Всевышним с плеч
сброшен был Люцифер.


87. ЛИВЕНЬ

Пахнут волосы сальным сермяжным счастьем
без разлук, трагедий, измен и пряток,
просто ливень и поймана ты ненастьем -
в полотенце завернута вся до пяток.

Черный чай с тимьяном в литровой кружке
греет душу и греет твои ладони,
а халвы гашишной витые стружки
греют ум, разложены на лимоне.

Что еще? Да лишь насладиться Машкой,
взять и трахнуть, чтоб всё уже было тут нам
и сжимают пальцы и мнут с оттяжкой
твой холодный животик в жирке уютном.


88. ТРЮФЕЛИНАЯ ОХОТА

Забава избранного круга
в широколиственном лесу!
Филатов, мэр, и я. Обслуга
с корзинами и псарь ко псу -
само собой, а лямку жарко
рвет южнорусская овчарка -
большой по трюфелю нюхач,
специально для таких задач
и жрущий в день кило мясного
на псарне мэра, ну а мы
с Филатовым для кутерьмы,
чтоб выпить было с кем и слово
кому обмолвить, вверх задрав
свой палец, как заправский граф.

Бургундский Трюфель, Трюфель Черный,
конечно, – это высший сорт,
но спор бы получился вздорный,
когда уж речь зашла про спорт -
спорт одинаково замшелый,
поскольку русский Трюфель Белый
здесь ели испокон веков
все от царей до мужиков
и к Ярмарке Нижегородской
ломились трюфелем возы,
но ныне трюфеля низы
не ведают от жизни скотской,
ведь главный в трюфеле вопрос -
специальный боров или пёс.

«Вон к тем дубкам, браток, давай-ка!
За час корзины нет! Позор!
Внимательней и чутче, зайка, -
хлопочет мэр. – Ищи, Диор!»
Пёс в стойку встал и тут же лаем
залился. «Дубнячок играем, -
в восторге мэр.- Вперед, айда!
Там трюфель! Трюфель, господа!»
И точно, через три минуты
Тиберин на коленях: «Вот!
Вот, где ты, сладенький урод,
картошка чертова! Ах, плуты,
их два тут! Вон, в корнях второй!
И тот уже ого! Герой!»

Из-под земли торчит едва ли
в расчищенной вокруг листве,
как в соусе бочком хинкали,
как плешь на чьей-то голове,
белесо-желтый в грязной крошке
невзрачный бугорок без ножки -
лесное чудо из чудес,
изысканный деликатес.
Что так порадует мужчину,
как из земли добытый клад?
А если два, то всё - детсад:
«С картошину и с кулачину!..
Ну, что ж, по рюмочке махнуть
и можно дальше двигать в путь!»


91. НЕЖНОСТЬ

Вместе с Машей мы с конца июня
ходим в баню, пользуюсь там ей,
будто не поэт она, а Дуня -
принагнул и трахай без затей.

Растирает спину мне маслами,
шею, плечи, голени, ступни -
сверху вниз и снизу вверх волнами
катятся две детских пятерни.

«Есть одна в массаже парню фича,
если хочешь, чтоб взвились стрижи
у него в душе, – шепчу, мурлыча, -
булочки раздвинь и полижи.»

«Но ведь это...» – не находит слова
девочка, споткнувшись о бедро.
«...магия любовного алькова, -
ей мурчу. – Заветное тавро...»

Выше по ногам ее ладошки
поползли, коснулись ягодиц,
жомкают их, как бывает кошки
мнут живот с усердием блудниц.

«Ну же! Только бани ароматы,
девственная свежесть только там...»
Вот и всё! Холмы филе разъяты,
льнут ее уста к срамным устам.

Как хозяев любящие суки
медленно, слюняво, горячо,
к ложу сев, облизывают руки,
так же нежен машин язычок.

Первородной искренности слалом -
по Эдему вьющийся шутник!
Весело! И вдруг дрожащим жалом
прямо в естество мое проник.


96. СЕНТЯБРЬ

Желтизной подбит, как сединой,
все еще в расцвете летних сил
кроной взвился под голубизной
клен среди ветров, ширококрыл,
дышит, бьется, плещет надо мной.

Свежестью осенней сорняки
с дымкою рыбацких костерков
потянули зябко от реки,
предвещая близость холодов,
провожая теплые деньки.

А в ночи отчетливее цок
стрекотни кузнечиков сквозь сон
и впотьмах вытягивает сок
из земли "каретный" чемпион -
тыква зарумянивает бок.


100. ЗАПРЕТНОЕ МЕСТО

Есть одно место
у ребят из класса
собраться у костерка
без административного ареста,
без «шухера», без «атаса» -
случайно в прошлом году
в неугомонности грибника
застал там в сборе я всю орду.

От Трясогузок на юг
лесом верста в низины -
и старое пастбище, бурьян.
Дальше  болото с уймой гадюк,
справа в/ч, военные склады,
слева руины
усадьбы каких-то дворян,
куда заползают погреться гады.

В этом году набился с ними
проводить лето -
с меня сашими,
а с них Равшана.
«Будет!» – классом пропето.
И вот поутру рано-рано
выхожу из леса с толпой на припёк:
«Опаньки, какой грибок!»

«Еще один! Да их тут море...
Плантация... Огород...-
собрал горстку,
закинул в рот -
точно, ребята,
Psilocybe semilanceata,
вскоре
вздыбят мне немного шерстку.»

Начал собирать Иванов,
уже и разинул пасть.
"Эй! За ночь не насмотрелся снов?
Сейчас бы сбледнуть с лица,
предаться здесь кутежу
и в сказку попасть!..
Пойдем, Равшана, покажу
развалины дворца.»


108. ОКТЯБРЬ

«Пью-пью-пью» -
поет синица,
«ром-ром-ром» -
журчит снегирь.
Хорошо, глотнув чифирь,
на заре в лесу крутиться
по тряпью
листвы с ружьем,
при себе имея ром.

Стать под ель,
зарывшись в лапах,
«тур-тур-тур» -
ворчит манок.
Не косач - его сынок
прилетел в тоске о бабах!
В карусель
хотел из дур -
завертелся! Выстрел – жмур.

«Шквор-шквор-шквор» -
на фляге пробка,
«глуг-глуг-глуг» -
и ром в нутрях
прогоняет напрочь страх,
что моя кривая тропка,
что задор
и смех мой вдруг
тоже сложатся в каюк.