Критика. Текст хамелеон. Темперированный сонет

.


Немного хочу поговорить об академической науке и поэтической практике, иллюстрируя этот разговор простыми примерами. Ранее я разместил два рассказа и задал две полемические темы: возможны ли стиховые ритмы в прозе (1) и возможно ли полное тождество, стиховой и прозаической структуры (2).
 
 
.
Ефим ЭТКИНД (1918-1999 / советский и французский филолог, историк литературы): «Попытки обнаружить в прозе ритмы стиховые или близкие к стиховым обречены на неудачу» (!)

Михаил ГИРШМАН (1937-2015 / советский и украинский литературовед, автор работ, посвящённых исследованию литературного стиля, целостности литературного произведения, ритма художественной прозы) «…в прозе нет и не может быть ритмической сегментации на стихотворные строки» (!) или «…разложение прозы на стопы имеет смысл только в том случае, если признать несходство, а полное тождество, стиховой и прозаической структуры и расчленить последнюю на закономерно повторяющиеся отрезки-стихи. Этого, однако, ни один из сторонников «стопных теорий» сделать не сможет, а значит, и все теоретическое построение оказывается необоснованным и разрушается.»


Вариант прочтения №1

Мне не хватает воздуха. Из дней вываливаются одномоментно худые тени, спутанные ленты дорог и одичалый свет огней автомобилей, медленно ползущих по душным перекресткам.
Отче, сущий на небесах, прими мой тихий глас о всех ущербных, нищих, неимущих, идущих без Тебя, не познающих Твоей любви. У них нет чувств, нет глаз, нет веры, нет приюта после долгих исканий жизни там, где жизни нет ни для кого. Лишь суета сует. Лишь ловля ветра. Брызги и осколки.


Вариант прочтения №2

Мне не хватает воздуха. Из дней
вываливаются одномоментно
худые тени, спутанные ленты
дорог и одичалый свет огней

автомобилей, медленно ползущих
по душным перекресткам. Отче, сущий
на небесах, прими мой тихий глас

о всех ущербных, нищих, неимущих,
идущих без Тебя, не познающих
Твоей любви. У них нет чувств, нет глаз,

нет веры, нет приюта после долгих
исканий жизни там, где жизни нет
ни для кого. Лишь суета сует.
Лишь ловля ветра. Брызги и осколки.


Мнение 1

ТЕКСТ-ХАМЕЛЕОН. БЕГСТВО ОТ ОПРЕДЕЛЕНИЙ
Анализ миниатюры Леонида Фокина в свете дискуссии о поэзии и прозе
Автор: Александр БЕЛЫХ

Миниатюра Леонида Фокина существует в двух вариантах прочтения. Первый представлен как сплошной, нечленимый на стихи поток речи, лишённый видимых признаков метрической упорядоченности. Второй, напротив, демонстрирует строгую строфическую организацию (4-3-3-4) и схему рифмовки (aBBa CCd CCd EffE). Это, казалось бы, неоспоримо свидетельствует о принадлежности второго варианта к поэзии.

Однако формальные критерии не могут служить абсолютным мерилом поэтичности. Сама сущность поэзии ускользает от фиксации в устойчивых категориях, поэтому проблема, укоренённая в природе литературного текста, требует не разрешения, а проникновения в зону неопределённости. В этой зоне поэзия и проза сближаются и расходятся как две проекции одного художественного феномена.

Структурный анализ первого варианта выявляет доминирование синтаксической сложности, нарочитую фрагментарность и отсутствие регулярного ритма. Это позволяет отнести его к прозе. Однако не в аристотелевском понимании «свободной речи», а скорее в том смысле, который вкладывал в это понятие Поль де Ман. Согласно де Ману, проза – это иное, более интенсивное воплощение поэзии.

Фразы «Из дней вываливаются одномоментно худые тени» или «спутанные ленты дорог и одичалый свет огней» обладают высокой степенью семантической конденсации. По Лотману, такая конденсация характерна именно для поэтического высказывания. Каждый образ несёт избыточную смысловую нагрузку, выходящую за рамки прямого обозначения. Ритм не подчинён жёсткой метрической схеме. Однако он ощущается благодаря анафорическим повторам («нет чувств, нет глаз, нет веры»), аллитерациям («спутанные ленты дорог») и синтаксическому параллелизму. Согласно Жирмунскому, это сближает текст с ритмизованной прозой, занимающей промежуточное положение между двумя полюсами.
Второй вариант на первый взгляд кажется достаточно убедительным примером стихотворной формы. Строфика, рифма, явное членение на строки – всё это должно однозначно определить его как поэзию. Однако критерий Якобсона, согласно которому поэтичность определяется проекцией принципа эквивалентности с оси селекции на ось комбинации, позволяет увидеть иную картину.

Рифма и строфика во втором варианте выполняют скорее декоративную, нежели смыслообразующую функцию. Рифмы «одномоментно» – «ленты» или «ползущих» – «сущий» не создают дополнительных семантических связей. Они лишь маркируют границы строк. В свете теории Дерриды это превращает их в пустые знаки, в имитацию поэтичности, не влияющие на глубину текста. Разбивка на строки местами кажется насильственной. Перенос «автомобилей, медленно ползущих / по душным перекресткам» нарушает естественное течение речи, но не обогащает её новыми смыслами. Это заставляет усомниться в оправданности такой структуры.

Оба варианта, при всей их внешней противоположности, существуют в едином семантическом поле. В этом поле вопрос о принадлежности к поэзии или прозе теряет однозначность. Первый вариант, при отсутствии явных формальных признаков стиха, оказывается ближе к поэзии благодаря образной насыщенности. Второй, несмотря на строфику и рифму, в какой-то мере остаётся прозаическим, поскольку его ритмическая организация не становится органичной частью смыслопорождения.

Разница между поэзией и прозой – это разница в степени интенсивности выражения. Оба текста, в разных аспектах, достигают этой интенсивности, что позволяет говорить о них как о гибридной форме, находящейся в пограничной зоне между двумя традиционными категориями.

Современная филология, отказавшаяся от жёстких бинарных оппозиций, скорее всего, определила бы миниатюру Фокина как лирическую прозу с элементами верлибра. Или, наоборот, как свободный стих с прозаизированной интонацией. Выбор определения зависит от того, какой аспект – ритмический, семантический или интенциональный – считать определяющим.

Однако важнее другое. Сам факт существования двух вариантов прочтения подтверждает тезис де Мана о том, что различие между поэзией и прозой – это не объективная данность, а эффект интерпретации, порождаемый читательской практикой. Текст Фокина сопротивляется однозначной классификации. Он остаётся в той зоне неопределённости, где, по выражению Гаспарова, «исторически подвижная граница» между поэзией и прозой продолжает колебаться, ускользая от окончательных дефиниций.
.
 
.
ТРАНСРОДОВАЯ ВАЛЕНТНОСТЬ ТЕКСТА:
трансформация ритмической структуры без изменения лексического состава
.
 
Существуют ли примеры, когда один и тот же словесный материал предъявлен дважды: сначала как сплошная, графически нерасчленённая речь, а затем – как речь, разбитая на строки, обладающая всеми внешними признаками стихотворного текста? Да, теперь такое двойное предъявление существует, но оно не только не разрешает вопроса о том, проза это или поэзия, а, напротив,   ещё более обнажает проблему, которая разделяет два способа организации языка, которую одни мыслители пытались свести к ритму и метру, другие – к соотношению сходства и смежности, третьи – к монологичности и разноречию, четвёртые – к способу членения высказывания на соизмеримые отрезки.
 
Если мы воспринимаем приведённый текст в его первом – сплошном, прозаическом – облике, то перед нами предстаёт фрагмент лирической прозы, родственный тем «стихотворениям в прозе», которые исторически возникают именно на границе двух стихий и которые исследователи называют то «ритмической прозой», то «стихотворением в прозе», то «прозиметром». В приведённом случае нет метра в строгом смысле, нет обязательной рифмы, нет «внутренней меры», которая, по мысли одного из основоположников формальной школы, отличает стих от прозы; однако в нём есть нечто иное – синтаксический параллелизм, повтор, анафора, нагнетание однородных конструкций, то есть именно те средства, которые, замещают в прозе стиховые формы. «Мне не хватает воздуха» – это зачин, задающий дыхание; «Отче, сущий на небесах» – это обращение, вводящее молитвенную интонацию; «У них нет чувств, нет глаз, нет веры, нет приюта» – это перечисление, построенное на отрицании и на повторе, которое в прозаическом тексте воспринимается как риторическое усиление, а в стихотворном – как ритмическая единица.

Прозаическое прочтение актуализирует содержательную, интонационную, молитвенную сторону текста; оно позволяет увидеть в нём фрагмент внутреннего монолога, исповедально-экклезиастского по своей тональности («суета сует», «ловля ветра» – прямые отсылки к книге Екклесиаста, к тому её месту, когда всё земное объявляется томлением духа). С точки зрения той позиции, согласно которой проза – это выражение мысли, а поэзия – выражение чувства, первое прочтение смещает текст в сторону мысли, пусть и окрашенной чувством. С точки зрения той концепции, которая видит в прозе господство смежности, а в поэзии – господство сходства, первое прочтение подчёркивает повествовательную, перечислительную, нанизывающую природу высказывания, в котором образы следуют один за другим, не вступая в принудительную эквивалентность, но образуя скорее поток, нежели монолит.
 
Но стоит разбить тот же самый материал на строки – и происходит превращение: слова те же, а текст иной. «Мне не хватает воздуха. Из дней // вываливаются одномоментно // худые тени, спутанные ленты // дорог и одичалый свет огней» – и вот уже перед нами стихотворение, обладающее строфической организацией, ритмической пульсацией, а главное – тем двойным членением, которое заставляет слова, разделённые стихоразделом, вступать в смысловые связи, которых они не имели в прозе. Слово «дней» на конце первой строки и слово «вываливаются» в начале второй оказываются соположенными; «одномоментно» и «худые тени» вступают в звуковое и смысловое соответствие; «спутанные ленты» и «дорог» разрываются стихоразделом, но именно этот разрыв и создаёт напряжение, которое в прозаическом тексте было бы снято. В результате задействуется принцип, согласно которому поэзия способна сопоставлять то, что в прозе несопоставимо: она ставит рядом слова, которые в обыденной речи не встретились бы, и заставляет их взаимодействовать на уровне не только смысла, но и звука, и ритма, и иного расположения на странице.

Более того, второе прочтение обнаруживает метрическую основу, которую первое прочтение скрывало: перед нами – не свободный стих, а вольный пятистопный ямб с характерными перебоями, с чередованием мужских и женских окончаний, с внутренними рифмоидами («дней – огней», «ползущих – сущий», «глас – глаз»), которые в прозаическом тексте оставались практически незамеченными, а в стихотворном выходят на первый план.  Это та «деформация значения ролью звучания», которую один из теоретиков формальной школы называл конструктивным принципом поэзии: звук начинает управлять смыслом, ритм – диктовать интонацию, а стихораздел – создавать новые семантические узлы.

Наконец, второе прочтение актуализирует диалогическую природу текста иначе, чем первое: в прозе обращение «Отче, сущий на небесах» воспринимается как часть внутреннего монолога, как голос говорящего; в стихе же оно, будучи выделено в отдельную строку и отделено от предыдущего высказывания, начинает звучать как чужая речь, вступающая в диалог с голосом лирического субъекта. В этом моменте уместно вспомнить мысль, согласно которой поэтическое слово тяготеет к монологичности, а прозаическое – к разноречию, но при этом разбиение на строки может парадоксальным образом усиливать диалогичность, поскольку каждая строка становится отдельной репликой.

Что же представляет собой эта миниатюра в жанровом отношении? Ответ зависит от того, какое прочтение мы избираем. В этом и состоит её главная особенность. В первом прочтении перед нами – стихотворение в прозе, жанр, который возникает на пересечении лирики и прозы и который, по мысли исследователей, не является ни чистым стихом, ни чистой прозой, а представляет пограничный вариант словесного творчества, одновременно и стих, и прозу, – «переходную форму», которая образуется не путём удаления одного из признаков стихотворной речи, а в результате взаимодействия противоречивых художественных заданий. В этом смысле миниатюра родственна тургеневским «стихотворениям в прозе», хотя и отличается от них более явной молитвенной, псалмической основой.

Во втором прочтении перед нами – лирическое стихотворение, тяготеющее к жанру молитвы (или псалма), с характерными для него обращением к Богу, исповедальной интонацией, перечислением страданий и финальным утверждением суетности мира. Жанр молитвы, как известно, предполагает определённую каноническую структуру – обращение, прошение, славословие, – и в миниатюре эта структура присутствует, хотя и в редуцированном, фрагментарном виде: «Отче, сущий на небесах» – обращение; «прими мой тихий глас» – прошение; «о всех ущербных, нищих, неимущих» – объект прошения; «Лишь суета сует. Лишь ловля ветра. Брызги и осколки» – финальное славословие-отрицание, построенное на экклезиастовских формулах. При этом стихотворное прочтение усиливает жанровую определённость, т.к. молитва по своей природе тяготеет к ритмической, повторяющейся, литургической организации речи, и стих оказывается её естественной формой, тогда как прозаическое прочтение ослабляет эту определённость, превращая молитву в размышление, во внутренний монолог, в лирический фрагмент.

И всё же, несмотря на всю разницу двух прочтений, есть нечто, что остаётся неизменным, – и это нечто и составляет схожесть поэзии и прозы, о которой говорили многие исследователи. Неизменным остаётся образный строй текста: «худые тени», «спутанные ленты дорог», «одичалый свет огней», «суета сует», «ловля ветра», «брызги и осколки» – все эти образы присутствуют в обоих прочтениях, и их смысловая энергия не зависит от того, разбиты ли они на строки или слиты в сплошной поток. Неизменной остаётся интонация – молитвенная, исповедальная, скорбная, – и она также не зависит от графической организации. Неизменным остаётся пафос – сострадание к «ущербным, нищим, неимущим», к тем, кто «идёт без Тебя», к тем, у кого «нет чувств, нет глаз, нет веры, нет приюта». И в этом смысле можно сказать, что перед нами один текст, но два его прочтения, и различие между ними – это различие не содержания, а способа организации языкового материала.

Именно поэтому вопрос «проза или поэзия?» применительно к данной миниатюре не имеет однозначного ответа – и не потому, что мы не знаем, как её классифицировать, а потому, что она сама по себе является художественным исследованием границы между двумя способами речи. Она предъявляет два возможных прочтения одного и того же материала и тем самым заставляет нас увидеть, что различие между стихом и прозой – это не различие тем, эмоций, «содержания», а различие структурных принципов организации языка: ритма, членения, соотношения звука и значения, соотношения сходства и смежности, монологичности и диалогичности. И если первое прочтение актуализирует смежность, поток, прозаическую текучесть, то второе – сходство, поэтическую эквивалентность; и оба они одинаково законны.

Такова её особенность: она не поддаётся однозначной жанровой атрибуции потому, что она сознательно построена как двуединое высказывание, как текст, который существует одновременно в двух регистрах и который требует от читателя двойного зрения – способности видеть в нём и прозу, и поэзию, и молитву, и лирический фрагмент, и стихотворение в прозе. И в этой способности удерживать вместе два несовместимых, казалось бы, прочтения, и состоит смысл этого текста, который не столько отвечает на вопрос о различии поэзии и прозы, сколько сам является этим вопросом, поставленным средствами самого языка.



===================
БИФОРМНЫЙ ТЕКСТ – это высказывание, которое при неизменном лексико-синтаксическом составе способно функционировать в двух модусах – прозаическом и стихотворном, – поскольку его жанровая и родовая идентичность определяется не субстанциально, а режимом графико-ритмической предъявленности.

МОДУСНАЯ ТРАНСПОЗИЦИЯ – переключение текста из прозаического модуса в стихотворный (или обратно) без изменения вербального состава, – переключение, при котором меняется не «что» сказано, а как сказанное организовано во времени и в пространстве страницы.




=========

Леонид ФОКИН,

Вариант прочтения №1

Мне не хватает воздуха. Из дней вываливаются одномоментно худые тени, спутанные ленты дорог и одичалый свет огней автомобилей, медленно ползущих по душным перекресткам.
Отче, сущий на небесах, прими мой тихий глас о всех ущербных, нищих, неимущих, идущих без Тебя, не познающих Твоей любви. У них нет чувств, нет глаз, нет веры, нет приюта после долгих исканий жизни там, где жизни нет ни для кого. Лишь суета сует. Лишь ловля ветра. Брызги и осколки.


Вариант прочтения №2

Мне не хватает воздуха. Из дней
вываливаются одномоментно
худые тени, спутанные ленты
дорог и одичалый свет огней

автомобилей, медленно ползущих
по душным перекресткам. Отче, сущий
на небесах, прими мой тихий глас

о всех ущербных, нищих, неимущих,
идущих без Тебя, не познающих
Твоей любви. У них нет чувств, нет глаз,

нет веры, нет приюта после долгих
исканий жизни там, где жизни нет
ни для кого. Лишь суета сует.
Лишь ловля ветра. Брызги и осколки.









.