Бремя памяти

          В ночь с 16 на 17 июля 1918 года в Екатеринбурге в полуподвальном
          помещении дома инженера Ипатьева во исполнение постановления
          исполкома Уральского областного Совета рабочих, крестьянских
          и солдатских депутатов, возглавляемого большевиками, были
          расстреляны бывший Государь-Император России Николай Второй,
          Императрица Александра Фёдоровна, Цесаревич Алексей Николаевич,
          Великие Княжны Ольга, Татьяна, Мария и Анастасия Николаевны.
          Вместе с царской семьёй были расстреляны: врач Евгений Сергеевич
          Боткин, повар Иван Михайлович Харитонов, комнатная девушка
          Анна Степановна Демидова, камердинер Аллоизий Егорович Трупп.
          Тела убитых подверглись надругательству и были тайно захоронены.
          Покаяния за это злодеяние мы не принесли до сих пор.



Тяжким грузом на нас проклятие
Лежит уже много лет –
Из подвала в доме Ипатьева
В день сегодняшний тянется след.

Отчего эта кровь не смывается
С наших рук, с наших душ, с наших дел?
Посмотри: до сих пор продолжается
Царской семьи расстрел.

Сколько было тогда уничтожено,
Почему же об этих скорбеть?
Время было тогда очень сложное,
Всем в затылок дышала смерть…

Офицеры, казаки, курсанты –
Можно сбиться, ведя им счёт…
Только царь Николай Александрович
В этом списке первым идёт.

Ибо целились в сердце России,
Чтоб в клочья её растерзать…
И упорно в те дни роковые
Моя мысль улетает опять.

– В Петербурге, Перми, Алапаевске –
Всех под корень пустить в расход!
И товарищ Свердлов улыбается:
– Ни один от нас не уйдёт!

С сатанинской безумной страстью
Директива летит на Урал:
– Извести нужно всю династию,
Чтоб об этом никто не узнал.

– Нужно действовать тихо и быстро,
Вам даётся несколько дней,
Лучше взять латышей и чекистов,
Подберите потвёрже людей.


                II

Тишина, свет везде погасили,
Аликс спит, сын и дочери спят,
Но не спит император России
Которую ночь подряд.

Лежит он, всю ночь размышляя,
Пока не забрезжит рассвет…
– Я почти ничего не знаю,
Мне опять не дают газет.

Знать бы: будет ли немец повержен?
Фронт развален, броженье в войсках…
Прежде был хоть какой-то стержень,
А теперь – дилетанты в штабах.

Вместо громкой и славной победы
Нынче Брестского мира позор,
А Россия – оплёвана, предана,
Отдана болтунам на разор.

Потрафлять взбунтовавшейся черни
И поддерживать всякий сброд?
Полагаю: не эти, наверно,
Настоящий русский народ.

Нет, вскипает обычно пена,
Долг и честь для них – звук пустой…
Всюду трусость, обман и измена…
Что случилось с моей страной?

Но за всё – я один в ответе,
За Россию с меня лишь спрос,
И нет жертвы такой на свете,
Чтобы я за неё не принёс.

Горько только от грязных сплетен,
Что повсюду текут рекой…
Пусть бы я, но жена и дети –
Почему страдают со мной?

Я помыслить порой робею,
Что за участь ждёт бедных детей,
О дальнейшей судьбе Алексея,
О путях моих дочерей.

Мы, как звери, на цепь посажены
И сносить ежечасно должны
Измывательства наших стражников,
А они постоянно пьяны.

Но страшнее всего – предательство!
Даже те, кто ближе всего,
«Благородия» и «сиятельства» –
Все покинули, до одного.

Это даже смешно: отныне
Рядом те, кто предать не мог –
Фрейлина, врач, камердинер,
Повар, матрос, педагог.

Только самые близкие люди
В беде не оставили нас,
Не зная, что с ними будет,
Рискуя собой подчас.

Нас упрятали всех за решётку –
Приближённых моих и детей,
Под арестом теперь даже Боткин
Из-за преданности своей.

Говорили ему комиссары:
– Не рискуйте своей головой,
Платы нет, вы стараетесь даром,
Бросьте всё, поезжайте домой.

– Доктор Боткин, у вас же дети,
Вы о них бы подумали хоть…
Отозвался он: «Нет, я в ответе
За больных, что мне вверил Господь…».

Разве мало таких – достойных,
Отзывчивых и простых?
И становится мне покойно,
Когда я размышляю о них.

Нет, Россия не в тех – горластых,
Позабывших присягу и честь,
А в смиренных и Богу причастных,
И числа им в России несть.

Вседержителю и Богородице
Каждодневно ночной порой
За Россию истово молится
Царь Николай Второй.

И дано ему будет по вере,
И по вере он будет свят…
Но внезапно шаги за дверью,
Сапоги по паркету стучат.


                III

Громко в дверь барабанят. – Войдите! –
И он дверь открывает на стук.
– Товарищ Романов, будите
Семейство своё и слуг.

Нынче здесь оставаться опасно, 
Посему комендант приказал:
Ваших присных будить, одеваться
И немедля спускаться в подвал.

– Доктор Боткин! Ах, вы не спите…
Евгений Сергеич, скорей,
Прошу остальных разбудите,
А я подниму детей.

У всех озабочены лица,
Зловеще висит тишина,
И только Императрица
Стоит пред киотом одна.

Императору Боткин шепчет:
– Алексей не может идти,
Колено распухло и легче
Его на руках отнести.

Николай сделал шаг к кровати
И, как раньше дежурный матрос,
Крепко стиснул сына в объятьях,
Поднял его и понёс.

А у ног его крутится пёсик –
Спаниель цесаревича Джой,
Глядит он, как царь выносит
Груз драгоценный свой.

Ах, этот товарищ верный,
Преданный мальчику пёс,
Если бы мог, наверно,
Сам бы Алёшу понёс!

Император с бесценной ношей
Чуть задержался в дверях…
– Больно тебе, Алёша?
А у мальчика слёзы в глазах.

– Потерпи, мой родной, немного, –
Молвил царь, прижимая дитя, –
Уповай, сыночек, на Бога,
И Он не оставит тебя.

– Ты молись, свято веря в светлое,
И назавтра отступит беда…
Только завтра для мальчика этого
Не наступит уже никогда.

                IV

Сперва коридором налево,
А потом – по лестнице вниз…
Дорогу показывать жертвам
Отряжен суровый чекист.

Ходили здесь многократно,
Вон, слева, свет из сеней…
Спускается вниз Император,
Ведя за собою детей.

Ольга, Татьяна, Мария,
Идут чуть-чуть впереди,
А следом – Анастасия,
Остальные все позади.

Аликс и доктор Боткин,
Харитонов, Демидова, Трупп –
За Государем кротко
Они на Голгофу идут.

Перила на лестнице шатки,
Ступени привычно скрипят…
Алёша играл здесь в прятки
Всего пару дней назад.

Во дворе повернули направо
И спускаются в мрачный подвал…
Грядущей расправы кровавой
Теперь уже близок финал.

Вниз двадцать три ступени,
Ведущие прямо в ад…
В этот свой путь последний
Зачем же они спешат?!

Словно сойдя с иконы,
Участи ждут в ночи
Одиннадцать заключённых,
А напротив – их палачи.

И те, что столпились у двери,
На жертвы с презреньем глядят…
Не люди они, а звери,
Эти – не пощадят!

У них – не любви, ни веры…
В конвой набрали таких,
Чтобы безвинные жертвы
Не вызвали жалости в них.

Их не зря комиссары дурачили,
Напитали их злобой не зря,
Ибо нелюдям этим назначено
Сегодня убить царя!

Если будет убит помазанник,
Следом за ним в расход
Можно отправить разом
Без разбора весь русский народ.

И тогда не будет возврата,
Кровь польётся по всей стране,
И пойдёт тогда брат на брата
В исступлённой гражданской войне…

                V

Из команды, в дверях стоящей,
Шаг вперёд сделал главный чекист,
Из кармана он вынул, как пращу,
Вчетверо сложенный лист.

Рукоять сжимая нагана,
Процедил он, глядя в упор:
– Вам, товарищ Романов,
Вынесен приговор!

Теперь ваша песенка спета,
Вы не сможете убежать…
По приказу Уралсовета
Вас решено расстрелять!

– Расстрелять? – Николай обернулся, –
– Я не понял, чей приговор?
Но палач в ответ улыбнулся,
Из нагана целясь в упор.

Словно гром грянул первый выстрел,
И потёк едкий пороха дым…
Не подведите, чекисты,
Паля по мишеням живым!

А цель – в двух шагах, промахнутся
Умелые вряд ли стрелки…
Царской крови сегодня напьются
Вдоволь большевики.

Но царевны вперёд метнулись
К Государю, чтоб стать перед ним,
Чтоб принять на себя его пули,
Заслонить его телом своим.

Царица тоже хотела
Сына закрыть собой,
Но его обмякшее тело
С простреленной головой

Качнулось, успел он только,
С мольбою глянув на мать,
– Мамочка, ой, как больно! –
С ужасом прошептать.

Но замертво падают на пол
Тотчас один за другим
Сначала сам Император
И все остальные за ним.

И только Императрица,
Глядя смерти в глаза,
Успела перекреститься,
– О, Боже мой! – тихо сказав.

Это знамение крестное –
Последнее в жизни твоей,
Принимай же, принцесса немецкая,
Свинец от русских людей!

Новая родина ласково
Примет душу твою,
В России почести царские
Наганом в упор воздают.

Удаль свою молодецкую
Ну-ка, чекист, покажи,
Стерву эту немецкую
Пулей одной уложи!

Кто-то тихонько стонет,
Чей-то отсрочен конец,
Но штык свою жертву догонит,
Коль сплоховал свинец.

Крики, мольбы, стенанья
Стихают, вспыхнув едва…
И только Демидова Аня
Ещё осталась жива.

Она закричала и сразу,
Откликаясь на этот крик,
В дело вступил безотказный
Душегуба подручный – штык.

Палач, довершай своё дело:
В девичью грудь укол,
Чтоб клинок, пройдя через тело,
В дощатый врезался пол.

Бабочек также точно
Булавкой втыкают в картон…
Жалеть ли нам царских дочек?
И штыком добивают княжон.

Тут стонет царевич.– Ишь, ты!
Сучёнок ещё живой!
И в голову мальчика трижды
Зверея стреляет конвой.

Убитых тела не остыли,
Но ногами пинают их,
Проверяя всех ли добили,
Нет ли кого в живых.

Но живых уже нет и в помине…
Вы, стрелки, потрудились не зря,
Одиннадцать душ невинных
Никто не вменит вам, коря.

Покамест ещё вы не страждете,
Досуг ли вам думать о том,
Что в своё оправдание скажете
На Страшном суде потом.

Оплачена ваша работа,
Благородный и праведный труд,
Сребрениками без счёта –
Извечной платой иуд.

Но денег, кровью омытых,
Извергам не достаёт,
И вот над телами убитых
Алчный склоняется сброд.

Торопятся поживиться
И рвут на княжнах бельё,
Куда зашили девицы
Приданное к свадьбе своё.

Отдайте, Христовы невесты,
Цепочку, булавку, брелок,
А также нательный крестик,
Что от беды не сберёг.

Склонился над телом конвойный,
Как над добычей зверь.
– Вам цацки, – хмыкнул довольно, –
Без надобности теперь!

Не знали девичьи груди
Доселе ласки мужской…
Ничего, от них не убудет,
Получат царевны с лихвой.

И жадные лапы шарят
Под блузками у девиц,
В карманах у Государя
И всех его близких лиц.

А он защитить не в силах
От цепких лап дикарей
Ни любимой жены, ни сына,
Ни поруганных дочерей.

Ибо он на полу распластан,
С простреленной головой –
Лежит последний в династии
Царь Николай Второй.

Теперь за свою державу
Ходатай на небесах
Он вымолит силу и славу
На небесных её путях.

Родившийся в день Иова,
Он знал – его путь предрешён,
И будет по данному слову
Искупительной жертвою он.

Его окрестили «кровавым»
Те, кто реки кровавые лил…
Но правду и вымысел равно
Он кровью своей искупил.

России не изменивший
И долг исполнивший свой,
Лежит, теперь уже бывший,
Царь Николай Второй.

Но тут вдруг заметил конвойный,
Что пёсик царевича Джой
После кровавой бойни
Один остался живой.

Он у ног царевича трётся,
Озираясь на голоса,
И конвойный солдат смеётся:
– Кто желает царского пса?

Мародёр, что добычу прочит,
Нацепил поводок на него,
Только пёсик покинуть не хочет
Хозяина своего.

А солдат его властно тянет:
– Что расселся, гнида, пойдём!
Твой хозяин уже не встанет,
Спит царевич твой мёртвым сном.

                VI

Жертвы негласной расправы
Без следствия и суда
Теперь из купели кровавой
Должны шагнуть в никуда.

Лесной потаённой дорогой
Тела их увозят прочь,
Но не с тем, чтоб в могиле убогой
Земле придать в эту ночь.

Нет, тайком их зароют в болото,
А сверху – из брёвен настил:
Пусть догадается кто-то,
Что здесь Император почил.

Чтоб никто не узнал наверно
Об убитом русском царе,
Кислотой поливали их серной
И останки жгли на костре.

Дабы их опознать не сумели
Кромсали тела на куски…
Как же в расстрельном деле
Дотошны большевики!

И в этом чудовищном зверстве
Обозначилась вся их суть,
А вослед за варварством первым –
Крестный России путь.

Со злобой глухой и безбожной,
Чтоб убитых не вспомнили впредь,
Много лет они лезли из кожи,
Дабы память навек стереть.

Не положено было потомкам
О злодействе всей правды знать…
Но теперь, за столетним сроком,
Что ушедшее вспоминать?

Не пора ли предать забвенью
Это зверство минувших лет,
Ведь убитых истаяли тени,
И травою зарос их след?

Кто же был на закланье назначен?
Сегодня уже не секрет:
Четыре невесты безбрачных
И мальчик в четырнадцать лет!

Император, Императрица
И те, кто не бросили их…
Крестный путь их доселе длится,
Звук шагов их ещё не стих.

Только не в статусе царственном
Шли они к смертной черте –
В высоком величии нравственном,
В смирении и простоте.

Проклинали они кого-либо?
Нет, молились за всех подряд…
; Прости им, Всевышний, ибо –
Не ведают, что творят!

Они поднимались на дыбу,
Сознавая – не пощадят,
Но молились: прости им, ибо –
Не ведают, что творят!

Иллюзии кончились: быдло
Стреляет не наугад…
И всё же прости им, ибо –
Не ведают, что творят!

И что же нам остаётся
Для спокойствия нашей души?
Сказать: были там инородцы,
Кажется, латыши…

А мы ни в кого не стреляли,
Мы родились уже потом,
Нас не было в том подвале,
Мы за это вины не несём.

Нет, на каждом из нас проклятие
Лежит уже много лет:
Из подвала в доме Ипатьева
В день сегодняшний тянется след.

Выбирай с кем идти – с изувером
Или с тем, кто в урочный час
Заслонил собой нашу веру,
Нашу родину и всех нас.

Вспомни сгинувших миллионы,
Что за царскою шли четой,
Дабы каждого поимённо
Внесть в навечный помяник свой.

Воздаяния не ищите,
Счёты с прошлым сводить не нам,
Заповедовал Вседержитель:
«Мне отмщенье и Аз воздам!»

Но забыть не имеют права
Те, в ком русская кровь течёт!
Ведь России грядущая слава
Покаянья за прошлое ждёт.

Не по праву поэта, а выше,
Голос мой – через долы и град:
Те, кто слушать готов, услышат –
Бремя памяти – мой набат!

Со столетнего расстояния,
Через подлый обман и враньё,
Боже, прими покаяние
За всех русских людей – моё!

Блажен, кто найдёт оправданье,
Блажен, кто себя обелит
За зверское злодеяние…
Ибо ведает, что творит!

1993-2018

Послесловие
«Если народ теряет веру в Бога, то его постигают бедствия, а если не кается, то гибнет…»
Св. блаж. Матрона Московская




P.S.
В 2017 году на экраны страны вышел художественный фильм режиссёра Алексея Учителя «Матильда». Правда назвать этот фильм художественным не поворачивается язык. В нём рассказывается об отношениях между цесаревичем Николаем Александровичем и балериной Матильдой Кшесинской. Однако создателям фильма подлинные события показались недостаточно эффектными, поэтому они позволили себе присочинить «подробности», извратив действительные события своими пошлыми домыслами.
К сожалению, ни обращения в Генеральную прокуратуру Российской Федерации, ни общественные протесты не остановили выход этой мерзкой поделки на экраны.
Я убеждён в том, что в российской истории не было и нет человека более оболганного, нежели Государь-император Николай Второй. Ложь, сплетни, домыслы преследовали его при жизни, после смерти и продолжаются по сию пору. Что я могу противопоставить этому? Только своё оружие – стихи.

ФИЛЬМ «МАТИЛЬДА»

Здесь всё есть – и мещанский глянец
И лихо слепленный сюжет,
Тут в главной роли иностранец
И горничных кордебалет.

Лишь подлинного нет ни грана,
Ложь в абсолют возведена…
И грязь рекой течёт с экрана,
И правит бал свой сатана!

17 сентября 2017


РЕЖИССЁРУ АЛЕКСЕЮ УЧИТЕЛЮ

Мещанской пошлости образчик
Он на экраны льёт глумясь;
И камнем, пущенным из пращи,
Метнуть в лицо нам хочет грязь.

Он осквернить желает души,
А память превратить в бордель.
Жаль, что нельзя, как в век минувший,
Мерзавца вызвать на дуэль.

Но люди, верю я, увидят,
Что он не просто лицедей,
Нет, он Россию ненавидит
И всех, кто проживает в ней.

Пускай ужимки святотатца,
Как древо, видят по плодам…
Не стоит об него мараться,
Ибо его есть имя – Хам!

20 сентября 2017


АЛЕКСКЮ УЧИТЕЛЮ
(впрочем, как и всем остальным
создателям фильма «Матильда»)

Есть те, к которым грязь не пристаёт,
Напрасно ваше, господин Учитель, рвенье.
Стремясь унизить, вы как раз наоборот,
К себе лишь вызвали без меры отвращенье.

Художник, если он безбожно лжёт,
Талант свой губит, и его творенье
К сердцам других дороги не найдёт,
Его постигнет молчаливое презренье.

Все лишь поморщатся, бредятине внемля…
Вы лжец, Алёша, но не в том беда,
Беда, что не сгорите от стыда,

И под ногами не провалится земля…
Но, слава Богу, вас никто и никогда
Не позовёт теперь себе в учителя.

30 сентября 2017