вечерняя Ла Скала

Не стоит говорить о чём-то важном всуе,
слова, слова, слова... отпустишь - не поймать.
Всё заново пишу, и переадресую
высокий стиль и слог, и мать, и перемать
кому-то впереди. Оставшимся не надо -
что было, то прошло, прощаний больше встреч.
И капельная дробь, как будто канонада,
и всё, что растерял, надеясь уберечь,
вмещается в строку, иного не осталось -
в серванте Гжель стоит, рисунок сине-бел,
и папина болезнь, и мамина усталость,
и летнего дождя прощальный децибел.
Исчезнет вслед за мной, сотрётся со страницы
всё прошлое моё, но снова повторю -
стихи, что мотыльки хотят уединиться,
но тянутся листы к ночному фонарю
из этой пустоты в глухом пространстве комнат,
когда безумно в жесть колотится вода...
И где мои стихи ещё, возможно, вспомнят,
а вот меня уже, пожалуй, никогда.

***

Мы вряд ли это к памяти вернём -
квадратный двор обсижен вороньём,
ведро, вода гремит струёй из крана...
Казалось, это всё навек сохранно,
а вот и забывается уже
соседских перебранок межголосье,
ночных созвездий колкое драже
и сорных трав облезлые колосья,
мальчишек и девчонок имена,
короткий мир и долгая война,
и здешний алкоголик, вечный хроник,
и ужас треугольных похоронок.
Там Пушкинская улица углом
врывалась в свет неспящего вокзала,
там золото, идущее, как лом,
сдавалось в скупку. Там ты мне сказала
впервые полудетское - люблю.
Там жвачка на базаре по рублю
одна пластинка, вкладыш - Том и Джерри.
Там все мои находки и потери,
бездомные собаки и коты.
И ты среди июньской суеты
взбиваешь море тонкими ногами,
а голос твой летит и тонет в гаме -
люблю тебя... Вернём ли это мы -
в трамвайной духоте дорогу к пляжу,
дворовый вечер, полный полутьмы,
и я тебя по смуглой коже глажу,
впотьмах губами губы находя...
А вот и капли тёплого дождя
отстукивают мокрое стаккато.
Вернуть нельзя... Хотя хотелось как-то
всё это, не растратив, сохранить -
вороний грай - вечернюю Ла Скала,
и тонкую вольфрамовую нить,
горящую в подъезде вполнакала.