Для меня - это был сон

Вдвоём.

Вначале для меня это был только сон. Правда, по сюжету для меня довольно непривычный, какой-то не вовремя: не по статусу мне, пенсионеру со стажем, принцесс молоденьких спасать, да и вообще… Но лучше – по-порядку.
Живу я на окраине центрального, «городского», района в обшарпанной  сорокалетней типовой пятиэтажке, давно уже нуждающейся в ремонте (как и всё в нашем умирающем городке). Окна мои выходят на обрыв, под которым – лог, отделяющий «городской» район, от «частнособственнического». Так, как этот район находится за логом, его и называют: «Залог». А в этом логу – небольшой водоём с застойною водою, к осени зарастающий почти сплошь тиной, ряской и прочими прелестями. Названия в народе он так и не удостоился, но в том, что я Вам описываю – он играет некоторую роль, поэтому, для краткости, я его назову прудом, потому, что в качестве запруды он имеет насыпь, по которой едёт дорога, связывающая Залог с центральной частью города, ну и со всеми остальными частями.
Так вот. Осень. Октябрь. Дождь не первую ночь отплясывает топотуху за стеклом, поэтому в спальне достаточно шумно. Правда, шум этот нисколько не мешает спать, он монотонен – белый шум, в-общем.  Началось всё с того, что в мой, достаточно спокойный сон, пробралась откуда-то тревога – ощущение того, что где-то происходит что-то нехорошее, я бы даже сказал – непотребное.
Я, из сна не выходя, начал прислушиваться. На мерный потоп дождя начал накладываться какой-то периодический шум, похожий на морской прибой. Из-за этого прибоя, или вместе с ним, стали пробиваться тревожные вопли: кто-то кого-то звал, похоже, на помощь. Причём, эти вопли, в отличие от прибоя, рождались не снаружи меня, а прямо в моей черепной коробке. Я поднялся. Подошёл к окну (за ним у меня балкон застеклённый). И остолбенел!
То, что балкона не было – это мелочь! Вместо него был берег, на который наступали валы яростного прибоя, он бился о камни серо-красного цвета. Но эта полоса прибоя была не шире метров пятидесяти. А дальше…, дальше спокойно лежал наш, затянутый ряской прудик, за которым, как положено – Залог. В узкой полосе прибоя не было видно никого, вопли слышались откуда-то подальше, как бы из пруда. Но там тоже никого не было видно – заслоняла полоса прибоя.
Я, поняв, что действовать в этой сценке, кроме меня, некому,  открыл балконную дверь. И, ухватившись покрепче за внутренний её косяк, вытянулся наружу. И увидел: в прудике, в свободном от ряски оконце, плавала… девочка, или девушка. Причём плыла она явно к моему берегу, но… уровень прибоя был метров на тридцать выше уровня пруда, и там, где проходил стык двух водных поверхностей, был некий водяной обрыв – как сброс в скалах! И, самое главное, из этого обрыва высовывались чьи-то чёрные щупальца, толщиной с телеграфный столб, да и по длине, нисколько не меньше. Они пытались схватить пловчиху, но постоянно промахивались, похоже, что не видели её. Девочка видела их, но с берега пруда, со стороны Залога, на неё кидались две очень злобные собаки, которые охраняли сарайчик на берегу. Куда было деваться этой девочке?
Я, ощущая себя несколько странно, всё так же держась левой рукой за косяк двери, перегнулся дальше наружу, почувствовал страшный холод (ощущение, для сна необычное)…, протянул правую руку в направление девочки. И… дотянулся! Схватил её за руку (это на таком-то расстоянии и на такой-то разности высот!). И потянул. Тянуть было очень нелегко! Но я – вытянул! Правда и девчонка тоже помогала – вцепилась второй рукой в мой локоть и держалась крепко, перенеся всю свою тяжесть на моё запястье, только зажмурила глаза, видно страшно было мчаться над хозяином тех хищных щупалец. Однако, как только я её ухватил за руку, а она – меня, тут же исчезла линия прибоя вместе с этим «осьминогом». А когда я её вытянул к себе, появился и балкон, отгородив нас от холода.
Однако, надо было продолжать спасательную операцию: девчонка-то была прямо-таки ледяная! Надо было её срочно согреть! Как ребёнка, подхватив её правой рукой, рванул я на кухню, настроил колонку на самый сильный нагрев, затем прибежал в ванную, открыл кран горячей воды, стал наполнять ею ванну. «Ноша» моя как бы не имела веса вовсе, но, прижавшись ко мне своим заледеневшим телом, охватив меня ручками, доставляла некоторое мне беспокойство. Лишь потом, когда я опустил её в ванну и вышел из ванной комнаты, я понял суть этого беспокойства: она была уже достаточно сформировавшейся женщиной и… она была голой! Кстати, и я был тоже голенький – так уж я сплю. Побежав в спальню, я на обратном пути прихватил свой махровый халат (больше я ничего не мог ей предложить!).
Поначалу моя гостья лежала в ванне неподвижно – вероятно, впитывая озябшим телом тепло воды. Затем, согревшись, она развила бурную деятельность: судя по звукам – помылась, даже с моим шампунем, вытерлась насухо моим полотенцем (забыл принести свежее, растяпа!), и, завернувшись в халат, вышла из ванной. Пришлось предложить ей свои же тапочки – её изящные ножки выглядывали как-то сиротливо из-под объёмистого халата. Она молча кивнула, видимо,  благодаря за службу. Оглядевшись, прошла она в прихожую, и у зеркала стала расчёсывать свои роскошные пышные волосы цвета спелой вишни – вот такой вот непривычный для меня цвет (длиной они были пониже поясницы)! Через некоторое время они (ну, очень быстро) высохли, распушились и стали немного светлее.
Я, тем временем, сходил в ванную, тоже ополоснулся зачем-то в той же воде, и, завернувшись в махровую простыню, выбрался к ней. Никаких мыслей в моей башке не было, как и не было слов, которые могли бы появиться в этой ситуации! Мы оба молчали.
Молча прошли мы в спальню мимо двери на балкон. Молча встали в проходе между кроватями. Долго – долго смотрели друг другу в глаза… (Её глаза, несколько великоватые на её личике, были цвета червонного золота и потом много раз снились мне, будоража душу)
Я держал руку у горла, прихватив простынь, чтобы она не раскрывалась, но не ощущая необходимости в этом действе – просто по привычке. Она так же держала свои руки у горла (она не вдела руки свои в рукава, а просто накинула халат на разгорячённое тело). Поэтому, когда руки свои Она протянула ко мне, халат тут же соскользнул с её плеч, открывая мне её всю. Тут она была уже зрелой и опытной женщиной – обольстительницей!  Я не обратил внимания на то, когда с меня спала моя простыня – для меня кроме Неё больше ничего не существовало!
Мы обнялись. Теперь Её тело обжигало меня своим жаром, нежностью и податливостью! Мы сразу же перестали стесняться (особенно, наверное – я). Где я её только не целовал! Она принимала мои ласки с нежностью и страстью, возвращая их сторицею. Мы были нежны и неистовы! Безумства наши продолжались годы, столетия, но, после особенно высокого пика неистовства, мы свалились вдвоём на кровать, и, потихоньку отходя от страстей, начали проваливаться в сон.
Я, нежно прижимая, держал Её в объятьях…, Она положила на мою правую руку свою головку – тут Она была уже снова девочкой, юной, доверчивой и нежной. Так мы и заснули.
Пробудился я уже один – с рассветом. В остекление балкона царапался дождь. Обычный скучный осенний дождь. Вся округа была на месте. В квартире – тоже всё было на местах. Не было только нигде моего сердца – Она украла его. Но… мне не было больно. Мне было…, нет мне  просто ничего не было. Правда, болели мышцы рук, непонятно от чего – может от старости… Вот что значит – осень жизни.




Один.

Через мгновение я понял, что Это был сон. Просто сон. Правда, очень рельефный, красочный, переживательный, но сон. Вот тогда у меня стало пусто в груди. Но не хмуро и печально, а как-то светло – вроде: вот какие сны я ещё способен видеть. И я принялся за свои обычные бытовые дела: прибрал постель, позавтракал, помыл посуду, и уселся за компьютер – записать, что было со мною во сне. Мучился долго, подбирая фразы, наиболее соответствующие тому накалу страстей, которые в памяти моей уже начинали притухать. После этого литературного «творчества», пробежка по магазинам – закупка продовольствия, подготовка обеда, ну, и поглощение оного, а дальше, долгая прогулка по «моим» местам с фотоаппаратом на предмет получения ярких снимков природы и города под осенним дождём, и, наконец, - возвращение к себе. К тому времени я уже совсем успокоился и без трепета вспоминал (и тут же забывал), моменты моего сна. На продолжение его я не рассчитывал: обычно яркие сны меня посещают нечасто (но ведь посещают же!). После ужина и обработки дневных фотоснимков, я придумал «принять ванну» (без шампанского), но, открыв шкаф с одеждой вдруг обнаружил первое несоответствие действительности: моего банного халата не было! Чёрт побери! Да где же он может обретаться? Конечно, мне тут же вспомнился эпизод сна, в котором я отдаю оный халат моей незнакомке (точнее – моей Принцессе – так подумал я). Но ведь это был всего лишь сон (или совсем не сон?).
Лихорадочные поиски пропажи по всем закоулкам квартиры ничего путного не дали – его не было даже в грязном белье, куда я не заглядывал уже, наверно с месяц. Мне стало как-то неуютно. Ну, что ж, несколько поразмышляв, но ничего не размыслив, я решил использовать махровую простыню – как во сне. Когда я выплыл из ванной, весь распаренный и завёрнутый в простыню, как в тогу, то пошёл в большую комнату с намерением не спеша посмотреть конкурс «Голос!», который бывал иногда весьма интересным – особенно, во время отборочных туров. Но…, осуществить задуманное мне не дали. Меня догнал вопрос:
- Рыцарь, а покормить свою Принцессу Вы не хотели бы? –

Опять вдвоём.

Смятение. И сквозь него слышу свой слегка замедленный вопрос:
- А Принцесса бу… -
И тут же меня нетерпеливо перебивает недовольный голосок:
- Принцесса всё бу… Она не капризна, да и Вы, рыцарь, не король Дроздобород…
- Однако, по манере перебивать… - теперь уже перебиваю я, одновременно доставая сковородку, заливая её маслом, и начиная крошить отваренную ещё к обеду картошку. На что получаю:
- Простите, Рыцарь, мягко говоря, я просто жрать хочу! –
- Как изящно Вы…, Ваше… -
- Зовите меня…, скажем… Катерина, – а у меня где-то в сердце почему-то толкнулось – Властина (из каких запасников души оно всплыло?). Представился и я:
- А я отзовусь на имя Владимир, ну можно… Володя. –
На что получил:
- Можно!
Пока мы таким образом общались, поджарилась картошка,  вскипел чайник и я, наконец, рассмотрел свою Принцессу. Пожалуй, сегодня это была достаточно юная особа лет двадцать с небольшим, вовсе не с вишнёвыми, а с более привычными – русыми, блестящими волосами, забранными в «лошадиный хвост», опускавшийся ей до пояса. Лицо её – продолговатое, со слегка подчёркнутыми скулами освещали глаза ярко синего, почти василькового цвета, под бровями вразлёт. Нос её был обычным – прямой, небольшой, а губы, - такие, что их сразу же хотелось целовать: в меру полноватые и ярко малиновые. Правда на этих губах была пришпилена весьма ехидная улыбочка, с налётом какого-то смущения, или робости, которую пытаются скрыть. Нынче  она была одета в простенький сарафанчик ярко розового цвета и открытые бежевые босоножки, и, так же, как в первую ночь – без всяких украшений.
Итак, Принцесса ужинала, а я стоял чуть позади её и… млел.  Млел от сознания того, что вот она: Девочка – Женщина - Принцесса, пришедшая ко мне, и я – в состоянии что-то сделать для неё – хотя бы просто покормить. Но в этом ощущении пряталось ещё и осознание того, что Она – моя женщина, а я – Её мужчина (и где-то в глубине, чёрным пятнышком – Властина). Да и ещё много чего мною ощущалось – мне не хотелось анализировать, а только стоять рядом и млеть.
Однако, придворный ужин закончился, Катерина произнесла:
- Спасибо, Володя! – и отправилась… мыть посуду. Мне выпало, стало быть, её вытирать. Пока занимались этим благоугодным делом – совсем, по-семейному, Катерина вдруг завела монолог:
- Так вот, Владимир, тебе необходимо знать, зачем я здесь, и что привело к жизни такой. Послушай, пожалуйста, не перебивая, а то я собьюсь. Я начну с истории нашей страны. (Дальше я изложу всё ею рассказанное в слегка укороченном варианте)
Страна наша, Итиль, с отчич и дедич развивала три направления хозяйства: земледелие, торговля с соседями и волшебство. Соседи наши – могущественные государства, у которых развивалась ещё и промышленность, и, самое главное – армия, старались не конфликтовать с нами, опасаясь именно волшебства. Причём волшебство было у нас в руках женской части населения – Мудрых женщин. Их прямо с детства – с четырёх лет отбирали по известным нам признакам и обучали до совершеннолетия. Когда девочка становилась Мудрой женщиной, она крайне редко выходила замуж, так как при этом лишалась своих волшебных способностей. Однако, со временем Мудрые женщины стали замечать, что количество отбираемых девочек со способностями уменьшается. То есть – уменьшается волшебная сила нашей страны – слабнет её защита!
А тут стали обнаруживаться случаи проявления зачатков волшебных способностей у… мальчиков! И чем дальше, тем больше! Собрался Совет Мудрых женщин. Они долго рассуждали: если развивать волшебные свойства у мальчиков, то снимается препятствие в создании семей и передаче  волшебных сил своих по наследству, что не было возможным до сего времени. Это, конечно, хорошо. Но, кто знает, куда повернут свои волшебные способности мальчики, не будут ли они, с их нетерпеливостью, прибегать к тёмной стороне силы, что может привести к катастрофе. Большинством голосов было решено не развивать у мальчиков их волшебные способности. При этом наметился раскол Совета. Большинство-то было мизерным – всего лишь в один голос.
Через некоторое время были обнаружены тайные школы, в которых всё же обучали мальчиков началам волшебства (человек со способностями, но не управляющий ими, может быть увлечён темными силами и служить им как проводник их интересов в нашей стране, даже и не подозревая этого, значит – светлые силы будут ослаблены). Большинство Совета, собравшись тайно от остальных, попыталось силами волшебства отобрать эти способности у мальчиков и у тех, кто их обучал. Но, что-то пошло не так. В результате мальчики просто перестали рождаться!
Конечно, при этом увеличилось количество рождающихся девочек. Так, что число населения страны всё-таки понемногу росло. И, к тому же, был найден метод искусственного оплодотворения – без мужчин (при этом не было опасности потерять волшебные способности). Вроде бы – всё было в порядке…, но со временем стали обнаруживаться (и довольно-таки часто) случаи родов нежизнеспособных девочек, видимо сказывалось малое разнообразие оплодотворяющего материала. А все соседи от нас отгородились – не желают иметь с нами дела, в частности потому, что наши женщины панически боятся обычного оплодотворения (боятся потерять свои волшебные способности, как признак исключительности – это Мудрые женщины, а остальные – просто отвыкли), а соседям претит поставлять нам семенной материал, как породистым быкам. Надо было приискивать другие варианты.
На Совете, ещё до моего появления в нём, кто-то предложил поиски «тропинок» в соседние измерения – в сущности, в соседние времена, или миры. Ты, Володя, я думаю, знаешь, что время делится на порции и мир живёт и развивается, двигаясь вдоль временной оси, каждый внутри своей порции  - «кусочка» времени. Друг от друга эти кусочки отделены капитально (никто не знает чем). Но, возможно, что есть места, где преграду эту можно преодолеть. И Совет стал вести исследования в этом направлении. Ведь внутри каждого такого кусочка может быть свой мир, со своими материальными законами, может быть, и родственный нашему. И, поискав, можно  будет найти такой мир, но с возможностью зачатия особи мужского пола, и без риска потерять свою исключительность. После многолетних изысканий такие «тропинки» были обнаружены. Они, похоже, скрываются в нас самих – в наших умах, желаниях, характере и воле. И вот – я прошла по одной из них.
Но…, именно на этой моей «тропинке» встретились препятствия, которые вполне могли бы не пропустить кого-то менее настырного, чем я. Однако, ты вмешался вовремя! Ну всё, хватит рассусоливать, остальное обсудим потом. А сейчас – готовим ванну и моемся вместе!
И, через короткое время, мы с Катериной вдвоём стояли голенькие в тесной ванне, и мыли, а больше-то ласкали друг друга. Страсть в нас постепенно пробуждалась, но сегодня в ней было больше нежности. Ночь прошла во взаимных ласках, приводивших не раз к кульминации, «возводившей нас на вершину счастья». В-общем, сном забылись мы уже под утро. И проснулись, как и заснули – в объятиях друг друга. Это было волшебно!


Путь ко мне.

После завтрака, кстати приготовленного Катюшей (после такой нежной ночи прохладное - Катерина совсем не личит), и приборки посуды, настало время для других занятий. И первое, что было предложено мне – это выслушать историю её трудного пути ко мне. Итак, Катюша начала свои дозволенные речи:
- Когда было решено попытаться пробиться в другие миры, стали решать – а кто именно должен будет туда отправиться. Я предложила свою кандидатуру. Я – довольно сильна в волшебстве, и не боюсь (в отличие от всех остальных) потерять свои магические способности. Почему? По-секрету могу сообщить тебе, что такая уверенность жила во мне с того момента, как я себя начала оценивать с точки зрения магической, да и имею уже некоторый  ТАКОЙ опыт – несколько завуалировано высказалась она. (Дальше я опять же несколько сокращу и упорядочу её рассказ).
Итак, сам путь никак не зависел от воли Совета – его надо было проходить только самой, выбрав направление: на закат, или на восход.  Поэтому, вышедши из Замка, в котором обитали Мудрые женщины (и в  Большом зале которого собирался Совет), я тут же двинулась на закат. Мне показалось, что идя в таком направлении, я несколько продлеваю свой световой день. Первые километры пути моего прошли по привычному (для меня) миру.  Стояла осенняя тишина, только шуршали облетающие с деревьев листья, да шастали по лесу стаи маленьких стремительных птичек – они собирались улететь в тёплые края от зимних холодов и бескормицы. Они перелетали молча, кружась, как в вихрях на манер облетающих листьев, сбиваясь потеснее, запасаясь энергией, чтобы отправиться. Но, ни они меня, ни я их не задевали, даже не обращали внимания, поэтому шелест их крыльев мною воспринимался как тишина. Как говорится в сказках – «долго, ли коротко», но впереди вдруг потемнело, листья и птичьи стаи исчезли, и ко мне потянулись слова, спетые каким-то неземным звонким голосом, похоже, мужским (они неслись откуда-то спереди – с заката):
- Люби-им-м-мая, в небесах твоих… рот свой зажги, как звезду…
Идти мне потихоньку становилось тяжелее – воздух сопротивлялся моему продвижению, натягиваясь как резина, пытающаяся меня не пропустить, вернуть обратно (но дышалось, как и прежде – свободно и легко, и воздух был свеж). Натяжение всё возрастало и возрастало. Наконец стало  совсем невмоготу - похоже, что я продавливаю кирпичную стену! С последними крохами силы, я всё же продавилась сквозь эту преграду (она, кстати, показала мне, что я на верном пути – иначе чему бы тут было сопротивляться), и тотчас же была вынуждена шлёпнуться назад: впереди была пропасть! А сзади – была скала, которая милостиво удержала меня от падения на… спину, так сказать (но какая она была твёрдая  - как та преграда, через которую я продавливалась). Я была на выступе, который тянулся, огибая скалу, справа налево, исчезая с обеих сторон за углом скалы.
Прошлась я туда-сюда по выступу: с обеих сторон скалы он обрывался и никуда не вёл.  Так, у меня таки два возможных направления: вверх по скале, или вниз – с обрыва. Вверх путь вполне возможен, так как скат скалы не настолько крут, чтобы нельзя было по нему карабкаться, да и удобные выступы в нужных местах расположены, стало быть – вперёд! Точнее, назад, ведь я только что пришла оттуда. А вниз? Заглянула я за край выступа: далеко под ногами ворочается серый туман, сквозь который ничего не было видно – не только дна. Верёвки у меня нет, да и какой длины она должна быть – непонятно, кстати, и привязать-то её не к чему. Попыталась я что-нибудь разглядеть своим волшебным зрением, - фиг Вам, висит какая-то плёночка, чуть ниже выступа, слегка радужно поблёскивает, как масло разлитое по воде, а за ней ничего не видать. Тут надобно подумать, посоображать. Я присела на край того, на чём стояла, и стала соображать.
Понятно, что надо вперёд, но страшно. Понятно, что назад нельзя, -  Совет потом может меня не отпустить, возьмут под опеку, и станут следить за мной всеми возможными способами. Значит, выход один: надо решиться – и вниз! Но как? Камень скалы вдруг стал резко холодать, похоже, меня торопят с решением. 
И тут, неожиданно для себя, я согнула ноги в коленях, упёрлась о край выступа, и резко толкнула себя вперёд! Сердце чуть не выпрыгнуло из моей груди! Я на лету набрала в грудь побольше воздуха, наверное с перепуга, и тут же пробила телом эту плёночку, которая оказалась поверхностью воды. От неожиданности я громко вскрикнула, и… очутилась на поверхности какой-то обширной, но не глубокой (чуть выше моего роста) лужи!
Естественно, заорав, я этой воды нахлебалась, и, проклятье, какая же она была противная! И грязная, и с болотной ряской, и с гнилью, в-общем – бе-э-э! Меня тут же и вытошнило. Поэтому кричать некоторое время я не могла, просто крутилась на одном месте, отплёвывалась, да хлопала глазами. Пока я была этим занята, то слегка огляделась: с одной стороны, практически рядом, – был пологий берег, на котором стояло какое-то строение с разинутой пастью дверного проёма посредине, одним окошком справа от проёма и шикарной для него зелёной двухскатной крышей. За ним мне ничего не было видно – берег несколько поднимался, и строение заслоняло весь обзор.  Левее оного вдоль берега проходил забор, сквозь который просматривались, похоже, огороды и другие строения более жилого вида.
Повернувшись кругом, я чуть сама не нырнула в эту затхлую водичку: надо мной стояла стена… чёрно-зелёной воды, мне показалось, что до неба! И она грозила рухнуть на меня прямо в это самое мгновенье! Кроме этой стены я не смогла ничего рассмотреть: она заслоняла всё. Но и этого кому-то показалось мало: из этого водяного обрыва вдруг высунулись какие-то отростки, толщиною в мой торс. Длиной они едва не достигали меня! Они мотались по воздуху, пытаясь чего-то ухватить – то, чего, похоже, хозяин этих щупалец не видел (возможно, меня). Вот это была опасность. Даже, наверное, смертельная опасность! Я тут же поняла, что мне и надо именно туда, куда меня не пускает это морское чудовище! Но как?
Я напряглась. И послала свой мысленный зов – наудачу: вдруг здесь есть кто-то, способный воспринять волшебный зов. Мне его пришлось повторить раза три. Я уже отчаялась получить помощь, как вдруг из стены водяного обрыва, чуть повыше щупалец чудовища, высунулась… обычная человеческая рука. Она тут же схватила меня за руку, и потащила! Я сразу же обвилась вокруг неё и зажмурила глаза! И тут же, без перехода, очутилась в каком-то жилом помещении, на руках существа подобного мне, вся мокрая,  грязная и…уже голенькая. Я, почему-то сразу же замёрзла, и прижалась всем телом к телу (так же голенькому) моего спасителя (кстати – мужчины). Я поняла тут же, что я СУМЕЛА!
Горло моё тут же перехватило, так что я ещё долго молчала. Не  пыталась я возразить я и тогда, когда меня плюхнули в ванну с горячей водой. Правда к её температуре я быстро привыкла и поблаженствовала некоторое время лёжа неподвижно в восхитительном тепле и чистоте. Потом я, наконец, очистила свой рот от воспоминаний о гнили и ряске, и принялась мыться. А напряжение-то во мне нарастало! Ну, остальное я излагать не буду – слов таких у меня попросту нет (как же, оказывается, много мы потеряли, лишившись вас - мужчины!).
А что касается твоего халата, то извини, - я его прихватила, когда решила вернуться. Подумала, что появляться нагишом в Замке, или в его окрестностях, как-то будет несерьёзно – могут не понять. И тут меня достала мысль – а КАК я вернусь-то! Я бы не сказала, что эта мысль меня испугала – мне, неожиданно стало даже как-то радостно и тепло на душе, но вернуться ведь всё равно было надо, чтоб показать всем, что пройти и вернуться можно! Поцеловав тебя, не скажу куда, я поднялась, и, закутавшись в твой халат подошла к балконной двери.
Решив оглядеться, открыла её, перешагнула порог, и…оказалась в своей келье в Замке. Вся одежда, в которой я вчера выходила в поход к тебе, оказалась на месте. Я переоделась, вышла из кельи и пошла в центральный зал, где, похоже, что-то горячо обсуждали. Войдя через одну из задних дверей, я застала весь Совет в полном составе, за обсуждением всё той же проблемы – кого послать. Похоже, моё отсутствие они так и не заметили - говорила всё та же Мудрая женщина, во время речи которой я и сбежала с заседания. Выходит, что здесь прошло всего несколько минут! Ну, чем теперь я докажу, что сумела пройти такой путь и вернуться! И я… промолчала.
Не придя ни к какому решению, Совет  распустили до завтра, – на отдых, да и чтобы, обдумав, каждая из нас пришла к какому-то определённому решению и назавтра выступила бы с конкретным предложением. Вернувшись к себе, я тут же увидела твой халат, и… мне стало как-то безразлично всё, что происходит в нашем мире. Я так захотела вернуться! Одев своё домашнее платьишко, шагнула за порог своей кельи, и тут же очутилась… у тебя! И обратно мне больше не хочется! Пока, по крайней мере.

Царевич, или дурак?

Семьёю мы прожили месяц. Уже явственно проявились признаки беременности у Катюши, мы стали относиться друг к другу ещё бережнее, ласки наши стали ещё нежнее – я чувствовал, что это не навсегда. Каждое утро просыпался с трепетом в душе: ну, а как Катюша уже исчезла в своей неизведанной мною стране. Открыв глаза, я тут же успокаивался – Катюша на месте, бесшумно дышит, повернувшись ко мне своим милым личиком (засыпала она, всегда ко мне спиною – иначе глаза не закрывались, говорила мне она). Для меня, однако, всё равно каждое утро начиналось с тревоги.
И дотревожился. Проснувшись сегодня, я обнаружил её кровать пустой, аккуратно застеленной и… прикрытой моим банным халатом! Сразу мною завладела мысль: её выкрали (эти – из её совета)!  Ну не могла же она сбежать не простившись! Всё утро просидел я на своей постели, завернувшись в наш с нею теперь уже халат, и, чувствуя себя древним стариком, лил слёзы. Больше-то, конечно, по себе…, не хотелось возвращаться к одинокой жизни, изредка освещаемой встречами, или звонками одноклассников, или деловыми контактами с бывшими коллегами по КБ, которые давали обычно мне пищу для мозга, но не для души. Правда, оставались ещё стихи, которые сочинял (я думаю – скорее конструировал), так сказать, периодически. Ну и фотографии, что, так же изредка, оживляли моё существование.
Но…, делать нечего, возвращение состоялось, хоть и вопреки моему желанию (я бы даже сказал – страстному). Надо было жить дальше. Я занялся обычными своими делами. Теперь их мне снова приходилось делать одному. И первое время они меня отвлекали несколько от моего нового одиночества. Но где-то в глубине души моей зрело какое-то недовольство собой: мне хотелось не то, чтобы вернуть Катюшу, но сделать что-нибудь этакое, чтобы она поняла, что мне без неё очень плохо. И обидно – почему она исчезла, не простившись со мною!
Ночи мои теперь стали такими холодными, что я ложился в постель, завернувшись в НАШ халат. Только согревшись в нём, я засыпал, просыпаясь по нескольку раз за ночь, чтобы взглянуть на соседнюю кровать. И вот, в одну из таких ночей, я проснулся от ЕЁ голоса! Я не понял, что она мне говорила (да и мне ли), но интонации её мне показались очень тревожными, или злыми. Тотчас я понял: мне надо идти к ней!
Но как? У нас сейчас ноябрь и выпал снег, но температура стоит нулевая, на дорогах – слякоть… Как вспомню – какой я Катюшу доставал из этой лужи, самому вмиг холодно делается! Но ведь надо! А страшно! Что делать? Решил посмотреть погоду в Интернете. Пока включал компьютер, пока запускал Интернет, достало меня нетерпение. А тут ещё вместо погоды открылась страничка моей почты, а там – новое письмо мне. Ну, раз предлагают – открыл, прочёл:
«Владимир, сообщаю Вам, на всякий случай, что искать меня не надо, всё у меня в порядке, я вернулась домой, донашивать и рожать моего сына. Я Вам, конечно, безмерно благодарна, но продолжения не будет. Так нам с сыном лучше. Прощай!
Еления»
Перечитал. Затем ещё раз. И тут до меня дошло: давно пора двигать за ней, а не рассусоливать: писала это – явно не Катюша (стиль явно не её! И кто такая Еления?)!
Она пришла с востока – я, значит, пойду на восток. И никакие погоды тут не при чём. Одевшись потеплее, я вышел из дома и, сразу за углом, повернул на восток. Метрах в двадцати – обрыв в тот самый, памятный нам обоим лог, давший название соседнему району города. Край этого обрыва зарос густющим кустарником, преимущественно шиповником, прорваться через него стоило мне изрядных трудов и многих дырок на штормовке.  И времени. Но, прорвавшись, я тут же заскользил куда-то вниз по чему-то твёрдому и неровному. Вокруг меня начал сгущаться туман. Скоро я ничего не видел, даже кончиков своих пальцев на растопыренных вперёд руках. Скольжение завершилось ударом по моим пальцам чего-то массивного и твёрдого. И тут же засиял свет!