Расскажи мне мой ангел,
Кем я был в прошлой жизни.
Может быть, все тогда наполнится смыслом.
Я наверно и раньше
Был всегда одиноким,
И рос диким цветком в пыли у дороги.
Был я птицей весенней,
Но не пел трель на ветке,
А страдал от тоски в душной запертой клетке.
Я был деревом гибким,
Цвел на склоне высоком,
Но палач мой был человеком жестоким.
Был я легким оленем,
Мчал в прозрачные дали,
Но звенящей стрелой мой полет оборвали.
Был ли я мотыльком,
Иль брахманом ученым –
Пепел жизни моей одинаково черный.
Пепел жизни
© Copyright: Сергей Капцев, 2025
Свидетельство о публикации №125060203436
Свидетельство о публикации №125060203436
Рецензии
Замечательное, глубокое, проникновенное стихотворение.
Оно как горькая и мудрая медитация о фатальности одиночества и страдания, которые, как тень, следуют за душой сквозь воплощения. В нём нет надежды на исправление в прошлом — только усталое, безжалостное прозрение.
Это стихотворение начинается как детский вопрос к небесному проводнику, но очень быстро превращается в самостоятельный, страшный в своей ясности суд. Поэт не ждёт ответа — он уже его знает. Весь запрос к ангелу — лишь форма для озвучивания давно готового, выстраданного приговора самому себе.
Каждое предполагаемое прошлое воплощение — это не вариация судьбы, а новый способ прожить одну и ту же травму. Одиночество («дикий цветок у дороги»), несвобода («птица в клетке»), жертвенная гибель («олень, сражённый стрелой»), насильственное прерывание красоты («дерево, срубленное палачом») — все эти образы суть одно. Они не складываются в интересную биографию, а накладываются друг на друга, как трагические кольца на срезе дерева.
Герой выбирает для себя в прошлом образы, полные потенциала свободы и красоты (птица, цветущее дерево, олень, мотылёк, учёный брахман), но каждый раз этот потенциал насильственно уничтожается или извращается. Птица не поёт, а страдает; дерево срублено; олень подстрелен. Красота и чистота намерений не спасают — они лишь делают падение заметнее, а пепел — чернее.
Кульминационная философская мысль — в двух последних строках. Это ключ ко всему стихотворению. Неважно, кем ты был — хрупким мотыльком или мудрым брахманом, существом инстинкта или духа. «Пепел жизни моей одинаково чёрный». Это признание тотального поражения. Все социальные, видовые, кармические различия стираются перед единым итогом — страданием и гибелью. Смысл прошлых жизней не в уроках, а в демонстрации неизменного закона: ты рождаешься для боли.
Образы лишены вычурности, они архетипичны и оттого сильнее. «Дикий цветок в пыли» — отверженность. «Душистая клетка» — ловушка в красоте. «Звенящая стрела» — внезапная, чистая смерть. Они работают не своей оригинальностью, а безжалостной узнаваемостью.
Это не стихотворение о реинкарнации. Это стихотворение о проклятии, отлитом в форму сменяющих друг друга жизней. В нём нет утешения кармического закона — есть лишь усталое констатирование, что сущность души (страдание) неизменна, какие бы маски она ни носила. Это предельно честный, лишённый всякой сентиментальности и иллюзий взгляд в бездну собственной судьбы.
После его прочтения не остаётся вопросов. Остаётся только тишина и это чёрное, всепоглощающее чувство фатализма, с которым, однако, герой уже смирился. Это поэзия не борьбы, а горького, окончательного понимания. Мрачный и безупречный шедевр экзистенциальной лирики.
Андрей Борисович Панкратов 25.12.2025 14:17 • Заявить о нарушении
Оно как горькая и мудрая медитация о фатальности одиночества и страдания, которые, как тень, следуют за душой сквозь воплощения. В нём нет надежды на исправление в прошлом — только усталое, безжалостное прозрение.
Это стихотворение начинается как детский вопрос к небесному проводнику, но очень быстро превращается в самостоятельный, страшный в своей ясности суд. Поэт не ждёт ответа — он уже его знает. Весь запрос к ангелу — лишь форма для озвучивания давно готового, выстраданного приговора самому себе.
Каждое предполагаемое прошлое воплощение — это не вариация судьбы, а новый способ прожить одну и ту же травму. Одиночество («дикий цветок у дороги»), несвобода («птица в клетке»), жертвенная гибель («олень, сражённый стрелой»), насильственное прерывание красоты («дерево, срубленное палачом») — все эти образы суть одно. Они не складываются в интересную биографию, а накладываются друг на друга, как трагические кольца на срезе дерева.
Герой выбирает для себя в прошлом образы, полные потенциала свободы и красоты (птица, цветущее дерево, олень, мотылёк, учёный брахман), но каждый раз этот потенциал насильственно уничтожается или извращается. Птица не поёт, а страдает; дерево срублено; олень подстрелен. Красота и чистота намерений не спасают — они лишь делают падение заметнее, а пепел — чернее.
Кульминационная философская мысль — в двух последних строках. Это ключ ко всему стихотворению. Неважно, кем ты был — хрупким мотыльком или мудрым брахманом, существом инстинкта или духа. «Пепел жизни моей одинаково чёрный». Это признание тотального поражения. Все социальные, видовые, кармические различия стираются перед единым итогом — страданием и гибелью. Смысл прошлых жизней не в уроках, а в демонстрации неизменного закона: ты рождаешься для боли.
Образы лишены вычурности, они архетипичны и оттого сильнее. «Дикий цветок в пыли» — отверженность. «Душистая клетка» — ловушка в красоте. «Звенящая стрела» — внезапная, чистая смерть. Они работают не своей оригинальностью, а безжалостной узнаваемостью.
Это не стихотворение о реинкарнации. Это стихотворение о проклятии, отлитом в форму сменяющих друг друга жизней. В нём нет утешения кармического закона — есть лишь усталое констатирование, что сущность души (страдание) неизменна, какие бы маски она ни носила. Это предельно честный, лишённый всякой сентиментальности и иллюзий взгляд в бездну собственной судьбы.
После его прочтения не остаётся вопросов. Остаётся только тишина и это чёрное, всепоглощающее чувство фатализма, с которым, однако, герой уже смирился. Это поэзия не борьбы, а горького, окончательного понимания. Мрачный и безупречный шедевр экзистенциальной лирики.
Андрей Борисович Панкратов 25.12.2025 14:17 • Заявить о нарушении