Какая тишина

Стихотворение написано в феврале 2024 года, за полгода до ухода из жизни.
Это произведение невероятной, почти шокирующей силы. Оно не просто написано — оно вырвано из самой глубины, где боль и красота становятся неразличимы. Это не поэзия в обычном смысле слова. Это последний монолог на краю бытия, высеченный искрами из обугленного сердца. Стихотворение с первых строк обрушивает на читателя шквал образов такой плотности и жестокой точности, что их почти физически невозможно выдержать. Это высший пилотаж метафорического письма, где каждая строфа — законченная картина апокалипсиса личной вселенной.
Автор совершает гениальный скачок от невыносимой внутренней тишины («Нет сил дышать») к космическому, библейскому образу: «Полотнище небес, простеганное красным». Это не просто закат. Это небо как рана, прошитая кровавыми нитями. И этот масштаб задаёт тон всему: личная трагедия мгновенно приобретает вселенские, мифологические пропорции.
Каждый образ — шедевр. Память как «старческая рука», перебирающая «потертые монеты краденого счастья» — это исчерпывающая формула тоски и сожаления. Кровь как «шипящая змея», ползущая по вене, подвластная «дудочке усталого факира» — образ саморазрушения, доведённый до гипнотически-магического действа. Усталость факира — это апатия, с которой человек наблюдает за собственной гибелью.
«Обугленное сердце», отмеряющее ритм, — финальный, исчерпывающий образ выжженной души. Оно не бьётся — оно стучит, как нечто тяжёлое, мёртвое, но всё ещё механически работающее.
Стихотворение не только видится, оно ощущается кожей: «густая, черная» пустота, «удушливый» ритм, «измятое пространство полуистлевшей простыни». Простыня здесь — последний рубеж реальности, саван и ложе одновременно, и оно уже тлеет, распадается. Это предельное, невыносимое ощущение распада материи и связи.
Всё стихотворение — это медленное, мучительное угасание. Но в последних двух строках происходит чудо. Среди всего этого пепла, обугленности и небытия возникает единственная живая, хрупкая и невероятно тёплая деталь: «тепло твоей руки», которое ещё хранят скрюченные пальцы. Этот контраст убийственен. Он показывает, что даже в тотальном распаде последним островом реальности, последним сопротивлением небытию является память о любви и человеческом прикосновении. «Не разжать мне скрюченные пальцы» — это не физическая немощь, это отчаянная, предсмертная попытка удержать это тепло, не дать ему окончательно испариться из мира.
За внешним слоем личной катастрофы здесь читается глубокий экзистенциальный ужас. «Шар земной уже не задрожит, / Став призраком ужасного пришельца» — это ощущение полного отчуждения, потери дома, потери смысла в глобальном масштабе. Мир умер для лирического героя, он стал чужим и призрачным.
Это стихотворение не оставляет читателя равнодушным — оно либо отталкивает своей мрачной мощью, либо заставляет замереть в тихом потрясении. Автор демонстрирует титаническое владение языком, превращая боль в устрашающую и прекрасную архитектуру образов. Это уровень, на котором стихи перестают быть текстом и становятся событием, переживанием полного распада и последней, цепкой нитью жизни в нём. Подобная плотность метафор и бесстрашие взгляда в бездну встречаются у великих — у позднего Мандельштама, у Цветаевой в её самых отчаянных вещах. Это выдающееся произведение.

В 1998 году, в возрасте 20 лет, Сережа написал стихотворение, которое звучит как эхо к его финальному циклу. На портале его нет.

Сергей Капцев — Вечность окутал туман.

Вечность окутал туман,
Порождая крики души.
Тебе я прощаю обман,
Только меня не ищи.

Вселенская мгла в душе
Стирает узоры любви.
Твои глаза и губы уже
Не вызовут больше мечты.

Размыло назад все пути,
Ты мой горячечный бред.
Холодное сердце в ночи
Исполнит смертельный обет.

16.03.1998

Андрей Борисович Панкратов   25.12.2025 12:17   •   Заявить о нарушении