апокалипсис

пробивают бокалы 13 спонтанных,
разносят тоскливый вой Гарма клятвой,
пираты стерегут морское дно из-за кармы,
а мы на берегу, словно шторм ненаглядный:
я — балконного, ты — морского. невнятно
у залива распиваешь вино
и фальшиво, по-родному поёшь колыбель дипломатам.

алые кудри впиваются золотом в священные поля;
светлые локоны плескаются на камнях,
разбиваются о них трудно, впопыхах
меняют крыло дракона на вороньи перья.
кузнецы уже давно не жалеют звёзды,
а шоры — сердца;

этикет развесил пыль на намерениях
да разыграл маскарад средь тёмна дня.
из радиоточки вздыхает Высоцкий —
и снова поёт,
золотыми прутьями теснит клетку
и заполняет пространство вокруг.
удача доверяет тем, кто с головой не дружит,

но глаза твои по-прежнему
в свете ночных фонарей горят изумрудами:
чистыми, многогранными.
распыляют пожары, крушат стаи, переливаются
безумием, бесконечностью, молчанием...
дьявол предоставляет тебе сцену в аренду

и нет дела богам до власти,
что ускользает из-под ног песками безмолвия.
так скажи мне:
если принцессе положено иной вечер подряд
терять на висках седину и совершать обряд,
к чему в пулях яд?
зачем нам античные статуи?

когда в сердце постучала глухо отрада,
между нами сгнившая нить просияла.
но всё ещё я свой среди чужих,
одиноких и покинутых судьбой.
их присказки сливаются в прорехи,
да ткани дела нет до сна.

что бессильно перед временем,
всегда станет всесильным перед бедствием —
этого не отнять ни у страждущих, ни у лишённых объятий.
пока инфанты побеждают в войнах и будят сов,
я всем твоим ветрам пою беззвучно в вечер;
они окрасили меня в цвет неба
(чистый, безупречный).

на фоне всё так же курят декабристы,
за плечами прожитый август
и сотни арбалетов
на слове про «вдох» и «октябрь»,
закостенелый дом, в нём
только вино, ликёр; водка — на потом.

а сейчас только
маймаймай
и дожить до него.