Диалог 3. Люди

Солнце, как ленивый актер, нехотя выплывало из-за кулис домов, обливая городской пейзаж тонкой позолотой. Мы бродили по лабиринту улиц, она, словно юный охотник, с неизменным фотоаппаратом наперевес, выслеживала ускользающие моменты. Объектив бесстрастно фиксировал пестрый калейдоскоп: обветшалые фасады, кружевные тени деревьев, причудливые витрины. Но вдруг ее взгляд, привычно скользящий по миру, замер, сфокусировавшись на мне. Я, не питающий особой любви к запечатлению себя на пленке, смиренно подчинился ее художественному порыву. Она же, как опытный режиссер, руководила моей позой, жестами, словно выстраивая сложную мизансцену. Но суть не в фотографиях, нет. Они – лишь декорации к нашей неспешной беседе, к мелодии, которую мы ткем из слов, взглядов, полутонов.

Вокруг шумела, клокотала толпа – безликая масса, в которой каждый нес свой крест, свою тайну. И на этом фоне, среди этого хаоса, разгорелся наш парадоксальный диалог.

"Смотри, – прошептала она, ее глаза – два бездонных омута, – как они спешат. Каждый убегает от чего-то или, наоборот, жаждет что-то поймать. Но разве они видят что-то, кроме собственных целей?".

Я усмехнулся, глядя на суетливую реку прохожих. "Может, в этой целеустремленности и есть жизнь? В постоянном движении, в стремлении к чему-то большему?".

Она покачала головой, ее волосы затрепетали на ветру. "А как же те, кто спотыкается? Те, кого сбивают с ног? Те, кто доверяет, а потом получает удар в спину? Видят ли они вообще что-то хорошее в этой гонке?".

Ее вопрос повис в воздухе, словно невидимая нить натянутая между нами. Я знал, о чем она говорит. Предательство – вот что ее занимало. Эта темная сторона человеческой природы, способная разрушить даже самые крепкие узы.

"Люди слабы, – ответил я, стараясь подобрать слова. – Они совершают ошибки, поддаются искушениям, предают из страха, из зависти, из глупости. Но разве это обесценивает всё хорошее, что есть в мире?".

"А если предают в самый неподходящий момент? Когда ты больше всего нуждаешься в поддержке? Когда ты веришь, что этот человек – твоя опора?" – спросила она, и в ее голосе проскользнула нотка горечи, совсем не вяжущаяся с ее юным возрастом.

Я вздохнул, чувствуя тяжесть ее вопроса. "Тогда, наверное, нужно научиться прощать. Не ради предателя, а ради себя самого. Чтобы не позволить этой боли отравлять твою жизнь. Чтобы найти в себе силы двигаться дальше, несмотря ни на что".

Она молчала, вглядываясь в лица прохожих, словно пытаясь разгадать их сокровенные мысли. И в этой юной, почти детской фигурке, я видел мудрость, которая превосходила мудрость многих живущих. Она, словно древний философ, размышляла о вечных вопросах, о добре и зле, о любви и предательстве, о смысле человеческого существования. И в этом, наверное, и заключалась ее непостижимая прелесть. На фоне шумной, безликой толпы она казалась островком тишины, островком ясности, островком надежды.

Белград,
весна 99-го