Молитвы

Я помню, умирала ты ребёнком
в станичном городке от токсикоза.
Смела войны суровая позёмка
на фронт лекарства и врачебных "боссов".

На юге это было. Ночью. Летом.
Должно быть, рядом пели соловью,
должно быть, спал сынишка старший где-то,
но я тогда не помнила о них.

Ты умирала. Таял, как снежок,
комочек холодеющего тельца.
Звала меня бескровность губ и щёк
на помощь затухающему сердцу.

Бессилие спасти! Наверно, нет
страшнее ничего на белом свете!
Металась я: то убавляла свет,
то открывала окна в тёплый ветер.

То грелкой, то дыханьем согревала,
то с ложечки сливала в рот водицы.
Но тщетно было всё... Ты умирала...
Тогда, отчаявшись, я начала молиться.

- Спаси её! Спаси её! Спаси! -
взывала я к неведомому Богу, -
Спаси для радости трудиться и нести
добро и свет всем, встреченным в дороге!

Спаси для жизни, брата, для меня!
Не накажи невосполнимой болью
за те грехи, что совершала я
когда-то в жизни вольно и невольно!

И если кто-то скажет: "Бога нет!" -
я не поверю этим атеистам.
Возвращена в ту ночь была ты мне
земным великим Богом - Материнством...

Затеряна та ночь, годами поросла
и маятою матери-гражданки.
Ушла война. Ты стала подрастать.
Настали куклы, мячики и санки...

...Но снова жизнь твоя на волоске...
Больничная "тяжёлая" палата.
Пенициллин и кислород, и на доске -
паденья пульса грозные набаты.

Почти недельное беспамятство... Висит
безмолвие врачей в халатах снежных.
Я что-то делала всё время, и мой вид
пугал их одержимостью надежды.

А я опять молилась горячо.
И Крестным знаменем к моей молитве были:
укрытое мной чьё-нибудь плечо,
питьё, кому-то поданное, или

ночной горшок.
И мам своих во мне
тогда чужие дети узнавали...
Ты встала на ноги... И где-то на земле
живут "тяжёлые" - Серёжи, Миши, Вали.