ДВОЕ

В тот день она явилась, словно видение, с велосипедом, чей запущенный вид пронзил меня острой жалостью. Колеса, уныло опавшие, и цепь, влачащаяся по земле, вызвали неизбежную мысль о предстоящем обходе соседей в поисках насоса и гаечного ключа. Но тут, словно милостивый жест судьбы, я заметил насос, прикрепленный к раме, и маленький бордачок под седлом, эхо моего собственного детства. Сердце немного оттаяло, предвкушая долгую прогулку.

Я угостил ее своим фирменным пловом, блюдом, которое, по ее признанию, она никогда прежде не пробовала. Казалось, он пришелся ей по вкусу. Последовало чаепитие с ее любимыми круассанами, воздушными и хрупкими, как первые заморозки. Я привел ее велосипед в порядок, подтянул ослабевшие болты, отрегулировал сиденье и руль, возвращая ему былую грацию. И мы отправились в путь.

Какая ирония: в этом рассыпающемся на части городе, в этой ускользающей реальности, возникло нечто подлинное, словно осколок моего детства, цементирующий расползающийся мир. Она, как никто другой, обладала даром удивлять. Сначала она поколесила по двору, грациозно лавируя между унылых скамеек и облупленных стен. Затем мы решили двинуться в парк.

Пока мы шли, она ехала рядом, поддерживая разговор на темы, глубина которых обескураживала даже зрелых мужей. Её вопросы были острыми, суждения – неожиданными. Но внезапно, словно пробудившись от наваждения, она переключилась на простые, детские темы, превратившись в обычную девочку, наслаждающуюся моментом.

В парке она словно ожила. Велосипед стал продолжением ее тела, послушно откликающимся на каждое движение. Она рассекала воздух, оставляя за собой шлейф смеха и юности. А я, словно сторонний наблюдатель, сидел на скамейке, зачарованный ее грацией и непосредственностью.

Потом, устав, она присоединилась ко мне. Мы сидели рядом, плечом к плечу, поедая мороженое "Плаво небо" – наш неизменный фаворит. Каждый глоток был наполнен сладостью и тихим восторгом от простого человеческого общения. В этом моменте остановилось время, и мир, казалось, наполнился оттенками голубого, как то самое мороженое, тающее на наших языках.


Белград,
весна 99-го