Художник распада и свидетель возрождения

Михаил Александрович Шолохов (1905-1984) проходил внешне обычный, со своими неудачами, авторский путь. Его первый рассказ не приняли к печати. Только второй («Родинка») был опубликован в 1924 году и впоследствии открывал «Донские рассказы».

Они начали выходить в 1925 году, ровно 100 лет назад, а через год были собраны в отдельную книгу. Открывала ее та самая «Родинка» – одно из самых горьких и потому самых точных, правдивых произведений о гражданской войне. В 1929 году «Донские рассказы» были переизданы в «Роман-газете». Причем, «Родинка» в список не вошла, зато появился, например, «Нахаленок».

Первое, что поражает в «Донских рассказах», – художественная сила и образность. Эта, как позже выразился сам Шолохов, «проба пера» («Советский Казахстан», №5, 1955) сразу вывела его разряда начинающих.

Двадцатилетнему писателю во многом помогла его молодость. Шолохов был в том возрасте, когда впечатления глубоко закладываются в память. А к тому времени он уже поработал учителем, служил в продразверстке, побывал в плену у махновцев, под судом... И то, о чем писал – всеобщее озверение гражданской войны – знал не с чужих слов. «Штаны и исподники у Никона были спущены ниже, и половой вопрос весь шашками порублен до безобразности... – Ты не вороти нос! Тебя в точности так оборудуем и хутор ваш закоснелый коммунистический ясным огнем запалим с четырех концов!» («Председатель Реввоенсовета республики»).

«Грубый натурализм», за который ругали Шолохова критики, – нормальное стремление художника к искренности, когда речь идет о волнующей его теме. Такая тема у Шолохова была – страна, упавшая в яму тотальной междоусобицы. Люди, ослепшие и оглохшие в собственной ненависти. Гражданская война как низшая степень падения.

В той же «Родинке», когда отец (главарь банды) и сын (красный командир) сходятся в бою, Шолохов через псевдоконтраст – мысли отца – показывает, что чужих потерь на гражданской войне не бывает. Сначала атаман, бывалый солдат, видит, что перед ним просто «неук, сосун, горяч, через это и смерть его тут налапает». А вот понимает, что убил не постороннего: «Сынок!.. Николушка!.. Родной!... Да скажи же хоть слово! Как же это а?».

Иногда, как в начале рассказа «Двухмужняя», Шолохов, прямой участник исторических событий, сочетает вдохновение художника с репортажным азартом: «...за реденьким частоколом телеграфных столбов щетинистыми хребтинами сутулятся леса... ноги раскорячив и угнувшись слегка вперед, возле сурчиной норы стоит Арсений Клюквин, председатель качаловского коллектива».

Образность Шолохова – гимн родной природе, людям. И не в последнюю очередь – работница сюжета. Ему подчинена любая, вроде бы самая проходная, деталь. В «Двухмужней», например, в школьные окна заглядывает «любопытное» солнце. Любопытное не просто так – столько пожилых людей в школах, как в 1920-ые годы, во время ликвидации неграмотности, в истории России никогда не было.

Яркость прозы Шолохова завораживает. С одинаковой художественной силой он рисует степи, небо, солнце, трупы. «У Анисимовны рот раззявлен криво, мухи пятнают щеки и глухо жужжат во рту» («Алешкино сердце»).

Шолохов – художник, которому выпало писать картину общественного распада. Родители убивают своих детей, дети – родителей, богатые – бедных, бедные – богатых... вплоть до животных страдают и гибнут все. «Тянет нарочный к конюшне лошадь, потом горячим облитую. Посреди двора упала та на передние ноги, потом – на бок, захрипела отрывисто и коротко и издохла, глядя стекленеющими глазами на цепную собаку, захлебнувшуюся злобным лаем» («Родинка»).

Даже образцово-показательный «Нахаленок» (а этот рассказ недаром входил в советскую школьную программу: есть там и тонкая лирика, и юмор, и главный герой – ребенок, и с идеологией все в порядке, в числе персонажей даже Ленин, и снят был по нему прекрасный фильм в 1961 году...) – история, наполненная болью и смертью. Погибает отец «нахаленка» (т.е. рожденного до официального брака) Мишки, убивают лошадь, ранен и сам Мишка...

Изобразительная мощь «Донских рассказов» такова, что может показаться, будто автору не жаль своих героев, ни белых, ни красных. (А разве сами они жалеют друг друга?). Но в том и состоит задача художника, что ужасаться, жалеть должен не он, а читатель. И эту задачу – художественную, не идеологическую – Шолохов выполнил блестяще.

А если автор больше симпатизирует красным, то не только из конъюнктурных соображений. И не потому, что они меньше зверствовали и так далее – нет правых на гражданской войне, это Шолохов знал сам и очень хорошо дает прочувствовать своим читателям. Просто белые больше виноваты. Спрашивается всегда с тех, кому больше дано. Им же было дано куда больше – власти, богатства, уважения, силы.

Кроме того, в ранних рассказах Шолохова еще нет красных, которые стали таковыми из конъюнктурных соображений. Они появятся у Шолохова позже – в «Поднятой целине». А в «Донских рассказах» то продотряд нагрянет, то банда налетит. Не то, чтобы жить лучше других, а элементарного шанса выжить у красного не больше, чем у белого.

И, самое главное, пусть на других основаниях, чем прежде, красные предлагают новую объединяющую идею как антитезу гражданской войне. Это не могло не вызывать уважения Шолохова. Хотя к этой новой империи он относился весьма сдержанно, с недоверием. (Это видно даже в «Поднятой целине» и, конечно, в «Донских рассказах» и «Тихом Доне»). Он слишком хорошо знал, что будет, когда обручи новой идеологии ослабнут.

«Донские рассказы» Шолохова – своего рода завещание-предупреждение писателя. Художественный протокол самоуничтожения – народного и личностного. Если каждый за себя, пропадут все. «Отчуждение постепенно переходило в маленькую сначала злобу, а злобу сменила ненависть» («Червоточина»).

Гражданская война всегда тлеет в общественных недрах, и горе той стране, где ей удается вырваться наружу. Об этом была пожизненная печаль сталинско-нобелевского лауреата Шолохова, которой он не мог поделиться напрямую.

Но всегда был, насколько это представлялось возможным, художником, частным лицом. И в самые головокружительные исторические времена старался быть, что называется, себе на уме. И жил несколько отдельно, наособицу. И похоронен рядом со своим домом, в своем саду.

(«Независимая газета», 22.05.2025 г.)