Стихи из дневника. Теория и практика

СТИХИ ИЗ ДНЕВНИКА

Теория и практика жанра

1. ТЕОРИЯ

Скажу честно: когда я надумал «вынуть» дневниковые записи, изложенные в стихотворной форме, и составить из них поэтический сборник, мне в голову не приходило, что они относятся к какому-то особому жанру, к тому же исследуемому филологами-дневниковедами (даже слова такого не знал, а тем более того, что сам я являюсь дневниководом), психологами и лингвистами. Однако по мере нарастания объёма (стихов оказалось значительно больше, чем представлялось по памяти) и ощущения некой целостности общего содержания вопрос о жанровой принадлежности начал беспокоить в тесной связи с сомнениями в том, насколько эта книга может быть интересна читателю.

С одной стороны, содержательная сторона этих стихотворений аналогична жанру прозаической миниатюры (краткий рассказ о событии, явлении, ощущениях) и мало чем отличается от большинства записей, изложенных прозой, носящих сугубо личный характер и не предназначенных для посторонних глаз. С другой стороны, они не лишены обычных для меня, как поэта, образных приёмов стихотворного изложения, которые при взгляде со стороны могут оказаться в противоречии с «прозаическим» дневниковым содержанием. Естественно, возникло желание найти подобные моим «стихи из дневника» других авторов. А вот с этим оказалось сложно.

Дневник в стихотворной форме более-менее системно вёл один из видных представителей декадентства Фёдор Сологуб (настоящая фамилия – Тетерников), но описывал он при этом исключительно то, как подвергался поркам розгами в течение 30 лет, что и привело его к извращённым наклонностям, отмечаемым как его биографами, так и литературоведами. Можно, конечно, посочувствовать Фёдору Кузьмичу, но сравнивать свой дневник с дневником садомазохиста у меня желание отпало. Кстати, эти сочинения он не публиковал, и, вероятно, изучению они подверглись только сравнительно недавно.

Второй автор, на которого обратили внимание исследователи, Ольга Седакова, современная поэтесса, прозаик, переводчица, филолог и этнограф. Причиной послужило то, что два своих стихотворения в пражском издании 1986 года она пометила общим заголовком «Из дневника». После этого они ни разу не включались ни в последующие издания книги «Врата/Ворота. Окна. Арки», ни в одно издание избранных стихотворений, ни в антологии. Оба сочинения посвящены, как пишет дневниковед А.В. Марков, «метафизике предсказаний о грядущем, которые, сбываясь, вдруг преображают мир вещей: грядущее предсказывают вещи, но при этом сам мир и самый субъект поэтического высказывания вместе с этим пророчеством необратимо меняются» . Стихи (восьмистишие и десятистишие) приводятся следом, при этом сам исследователь считает, что факт републикации (то есть повторной публикации) как бы начисто лишает стихи их дневниковой «интимности», поскольку это уже не стихи из дневника, а стихи из публикации (в данном случае в книге). Стихи не менее заумны, чем весь комментарий их републикатора, и содержательно ничего дневникового не содержат, не помечены даже датой их написания. Получается, тоже не мой случай.

Вот и всё, что удалось найти. Однако попутно отыскались весьма любопытные высказывания о сущности дневников вообще, которые, думаю, будут интересны и читателям, не прибегающим к специальной литературе.

Так, литератор и историк К.Р. Кобрин написал: «Тот, кто ведёт дневник, безусловно, отбирает события и мысли прошедшего дня <…>, но делает выбор из того, что случайно попало в поле зрения; он не знает, что в конце концов получится из каждой вещи и ситуации, будет ли это иметь значение для жизни его и окружающих». Далее следует рассуждение о противоположном писании «не для себя», когда «автор отбирает материал, следуя логике выдуманного сюжета (или невыдуманного, но такого, финал которого ему известен). Дневник пассажира “Титаника” и роман в виде фрагмента дневника пассажира злосчастного лайнера будут повествовать о разных вещах» .

В этой связи интересно и наблюдение доктора филологических наук, профессора кафедры русского языка МГУ М.Ю. Сидоровой о том, что один и тот же текстовый фрагмент может быть подан автором как дневниковая запись и как художественная проза – и, соответственно, по-разному прочитываться и комментироваться.

Данный постулат уже частично даёт ответ на вопрос, как моя книга будет восприниматься читателями, во всяком случае, на долю доверия, что это не мистификация, а настоящие личностные переживания, рассчитывать могу, несмотря на подачу в стихотворной форме.

Но сначала придётся, пожалуй, самому рассмотреть вопрос о существовании чего-то подобного. И в этом мне поможет то, что стихи дневникового характера, хотя и при отсутствии прямого указания на такой характер, разбросаны по многим поэтическим сборникам и отдельным публикациям. Приметой могут служить как особенности содержания, так и указание конкретной даты написания (в том числе в качестве заглавия).

Однако в последнем случае тоже всё не так просто. Как отмечал главный научный сотрудник Института мировой литературы им. Горького А.Л. Гришунин на 83-м заседании Пушкинской комиссии 15 июня 1994 г.: «Авторские даты бывают неверными по недосмотру; из-за ошибки памяти; в результате сознательной фальсификации (камуфляжные даты); по интимно-личным или политическим мотивам — чтобы замаскировать связь произведения с реальными событиями или с фактами жизни тех или иных людей, автобиографическую основу произведения. Такие “камуфляжные” даты нередки у А. Ахматовой (“Смерть поэта” в сборнике “Бег времени” – с датой “1957” вместо “1960”, чтобы не было понятно, что имеется в виду Б. Пастернак, и т. п.). Есть они и у Пушкина» .

Конечно, подобные примеры, связанные с политической или интимной (во избежание толков о легко вычисляемом по времени адресате или персонаже) осторожностью достаточно редки. Поэтому в целом, видя точную дату написания, мы можем говорить о дневниковом характере стихотворения: автору важно было зафиксировать, что данное событие произошло или данные размышления посетили его именно в этот день, а не в какой-то другой.

Наиболее явно это проявляется, пожалуй, в творчестве профессионального иркутского писателя Владимира Максимова. В значительной части его прозы ощущается аналогия с таким поджанром, как «дневник воспоминаний», есть и произведения, то ли имитирующие дневниковость, то ли написанные с использованием реального дневника.

Здесь уместно привести ещё одно высказывание К.Р. Кобрина: «Для характеристики жанра дневника существенно ещё и то, является ли его автор профессиональным писателем. Поскольку все, что пишет писатель, – это часть его профессиональной деятельности, любая запись в дневнике – потенциальный “пред-текст”, материал, из которого потом делается “текст”. Поэтому дневник писателя фактически мало чем отличается от “записных книжек” (записные книжки, в одном из значений этого термина, – жанр специально “писательский”). И именно потому, что дневник писателя всегда в той или иной степени ориентирован на последующий “художественный” текст, это не “настоящий” дневник, а текст иного типа».

С последним можно бы и поспорить. Любой человек, читавший дневники писателей, опубликованные после их смерти, и заодно знакомый с их творчеством, в состоянии заметить, что большинство записей не имеют отголосков в «сделанных текстах» и вряд ли ориентированы на «художественное» развитие. Другое дело, что профессиональный писатель и записи в дневнике делает в более совершенной литературной форме, применяя порой и образные средства, чем просто «дневниковод». Всё-таки главная цель любого человека, ведущего дневник, это желание сохранить прежде всего для себя, когда, как и где произошло то или иное событие и какие чувства оно вызвало. Ведь с годами память нередко видоизменяет происшедшее когда-то как в связи с наслоением аналогичных событий, так и по чисто психологическим причинам.

Что касается В.П. Максимова, то он не только не старается скрывать, что его творчество ориентировано в значительной степени на отражение событий собственной жизни, но как бы и отстаивает своё право на такой подход, особенно в стихах, когда фиксирует не только дату, но и место написания (например, Поезд № 9 «Байкал или Подмосковье, санаторий «Зелёная роща», бывшая усадьба графини Лесовской), и даже день недели, часы и минуты (вторник, 4.30 утра). При этом он чуть ли не демонстративно избегает присущей поэзии по умолчанию образности и присущей его же прозе своеобразной «импрессионистской» красочности, словно подчёркивая, что для него важнее передать читателю «остановленное мгновение» именно в первозданной дневниковой форме, а не в «раскрашенном» художественном виде.

Чем-то это напоминает получившие в последние годы широкое распространение «сетевые дневники», полностью снявшие такой традиционный фактор как интимность, закрытый характер записей, но так глубоко я вдаваться не намерен, а для интересующихся этой темой процитирую фрагмент очень интересной работы доктора филологических наук из Института языкознания РАН А.А. Зализняк «Дневник: к определению жанра», где она пишет: «Позволю себе также высказать гипотезу, что возникновение феномена “публичной интимности” связано не только с тем, что новые технологии дают возможность легко и быстро поделиться своими мыслями и чувствами с неограниченным числом людей, но также и с тем, что эти технологии позволяют предъявить этому множеству людей свой текст как свидетельство своего индивидуального бытия. Коммуникативная революция, которую произвёл Интернет, состоит прежде всего в том, что он дал человечеству принципиально новые возможности удовлетворения этой потребности».

 Таким образом, из теоретической части можно сделать следующий вывод: публикуя дневниковые записи, писатель (поэт) не только реализует возможность более доверительного общения с читателем, но и через их посредничество заявляет о своём «индивидуальном бытии», каковая потребность присуща любому человеку.


2. ПРАКТИКА

Теперь можно поговорить и о том, как возник замысел данной книги и как, собственно, появилось такое количество «стихов из дневника».

Дневник, точнее, дневники, поскольку были весьма значительные перерывы, я вёл более тридцати лет. Записи были и краткие, и (при наличии свободного времени и повода) весьма объёмными. Цель – абсолютно личная: сохранить события своей жизни в том виде, в каком они происходили, чтобы когда-нибудь (когда, к старости, событий становится всё меньше и меньше) вернуться к ним, как к своеобразным зафиксированным воспоминаниям. В начале 2000-х, активно работая над подготовкой первой поэтической книги, я довёл свои мозги до того, что мне стало «легче говорить стихами, чем слово к слову в прозе подбирать» . Начинаю запись в дневнике прозой, но вскоре она обретает ритм, затем рифмы… Дальше больше: уже по ходу события оно стало сопровождаться сами собой появляющимися строчками, строфами, законченными стихотворениями, которые только оставалось не забыть и занести в дневник. Чаще всего это происходило, когда я находился в одиночестве и на природе.

Приведу пример. Бегу (внутренний «спидометр» показывает около 9 км/ч) по хорошо прокатанной любимой моей дальней лыжне через лес к Байкалу. День солнечный, настроение отличное. В голове сами собой, поддерживая ритм движения, начинают складываться строчки. Я им не мешаю, пусть своевольничают; запомнятся – потом запишу, а нет – и не надо: сотни, если не тысячи, вот так улетели в пространство…

Пять кэмэ позади, остался один, впереди уже просвечивает сквозь деревья Тыклинское озеро. Вдруг вижу, что передо мной мчится по левой колее, подгоняемый ветром, сухой берёзовый лист. Где-то он задержался с падением, застряв в хвое, а теперь попал в новый плен. Подумал: а не выпустить ли его на волю – пусть по насту полетает хотя бы. Но сбивать ритм бега не захотелось, придавить его стало жалко, поднял одну лыжу, проскочил над ним. Обернулся: гонится за мной, пристроившись, как к лидеру, за спиной. Ладно. Я ещё жару поддал. А листик, хотя и скрылся вскоре за поворотом, зато к строчкам приклеился. Молодец! На обратном пути я его уже не встретил, но, вернувшись домой, первым делом записал в дневник строчки про берёзового попутчика, а потом уже, прихлёбывая горячий чай, более-менее восстановил начальные строфы про любимую лыжню. Доводить до ума было некогда – срочная работа ждала.

На лыжах я бегал каждый день по два-три часа, новые впечатления вскоре вытеснили прежние, листок забылся. Но как же я был рад встретиться с ним снова спустя годы, теперь уже на странице дневника, и именно стихотворная форма дала возможность вернуть не только это маленькое событие, но и чувства им вызванные – вместе с яркой картинкой всего того декабрьского дня.

Случалось, правда, и вмешиваться в самопроизвольный процесс стихосложения, а иногда даже инициировать его. Влекомый азартом, я частенько уходил слишком далеко, а на обратном пути натыкался на сильный морозный встречный ветер, вздымавший снежную пыль, быстро замерзали руки и ноги, леденела грудь, становилось трудно дышать, начинало сдавать сердце, что непроизвольно вызывало чрезвычайно опасное в экстремальной ситуации паническое состояние. Чтобы отвлечься, начинал вспоминать сложившиеся ранее строки, редактировать их на ходу, что-то добавлять, начинять образами, сравнениями и эпитетами, искать более интересные рифмы, что заставляло вновь изменять строки… И помогало же!

Такие «приукрашенные» стихи с добавлением в угоду рифме деталей, не совсем соответствующих тому, как было на самом деле, для дневника уже не годились, переделывать их обратно было бы глупо, зато в качестве художественных текстов можно было включать в сборники, что я и делал.

По-другому сложилось, когда, возвращаясь от речки Большие Мангилы (десять с лишком километров от посёлка) по апрельскому льду Байкала под ярким солнцем, я так утомил глаза (забыл взять тёмные очки), что недалеко от берега прозевал небольшую проталину, прикрытую тонким ледком. Услышав треск, приналёг на палки, но центр тяжести при этом сместился к задникам лыж, которые сначала и соскользнули в пролом. Если бы упал на спину, всё обошлось бы, но я инстинктивно рванулся вперёд, заставив упёршиеся в край проталины носки сильно изогнуться и соскользнуть в воду. Может, и интересно было бы пройтись на лыжах по дну, но лёд вокруг образовавшейся узкой дыры при толщине в пять-семь сантиметров даже не треснул, получился настоящий капкан. Глубина была значительно выше колена. Чтобы добраться до мудрёных креплений с защёлками, сломавшимися накануне (их нужно было разжимать отвёрткой), что вслепую и так представлялось неразрешимой задачей, пришлось бы окунуть в воду голову и грудь; на ветру, даже при небольшом минусе, когда до посёлка больше восьми километров, это было бы смерти подобно. Под рукой кроме непрочных пластиковых лыжных палок ничего нет. Пришлось ломать лёд, отбивая локти, на что ушло минут десять.

Повезло хотя бы в том, что именно на этом участке берега, между Большими и Малыми Мангилами, прибрежные камни обнажаются в первую очередь. Выбравшись на них, разделся (при усиливающемся ветре), выжал всё, что можно было выжать, включая ботинки и промокшие рукава. Озноб начался такой, что зубы застучали. Вот под этот стук и выскочила первая строчка с «бодрым» мотивчиком: «Шёл от Мангилов к Мангилам…». Где-то через километр песенка сложилась полностью, и я успел повторить её ещё несколько раз в первозданном виде («редактирование» под стук зубов мозг просто не осилил), пока добрался до леса, куда ветер не проникал, и тело начало наконец отогреваться в движении. Таким образом песня-подгонялка (так она сама себя назвала в последнем куплете) до сего времени оставалась, позабытая, в дневнике.

Не всегда удавалось вспомнить всё полностью, особенно если стихов сочинялось за время похода два-три по разному поводу, тогда записи представляли собой строфы, строки и даже отдельные рифмы и эпитеты, перемежаемые краткими пояснениями. Такой «каркас» при подготовке книги помогал, если не восстановить стихи в том виде, в каком они рождались, то не вдаваться в излишние фантазии, то есть не дать им превратиться в «художественный текст». Случалось и наоборот: в процессе записи стихотворение начинало разрастаться, включая дополнительные детали «картинки», сути происходившего, нюансы возникавших чувств и мыслей. Как водится, при этом вокруг начинали роиться рифмы и образы, выгодные с точки зрения формы, но опасные для точности содержания, так что приходилось включать на полную катушку внутренний детектор лжи. Ведь я хотел зафиксировать «как это было», а не «как мне это придумалось». Ну а отвергнутые на данном этапе образы и рифмы потом не раз пригождались при написании «сделанных» стихов.

И последний практический вопрос, от которого не уйти: насколько стихи в дневнике отличаются от стихов из дневника? По итогам проделанной работы могу констатировать, к собственному удивлению, что технической поэтической доводки понадобилось весьма немного, а по сути содержания изменения не вносились. Основное отличие – в общем составе: в дневнике осталось ещё около сотни, перемежавших выбранные, стихов размышлительного (в том числе социально-политического) и сугубо личного или семейного характера.


3. ПОСЛЕСЛОВИЕ К ПРЕДИСЛОВИЮ

Хотя это и не имеет отношения к теории и практике жанра, но для понимания содержания мне придётся сделать одно сугубо житейское пояснение.

Ещё до моего выхода на пенсию мы с женой решили перебраться из Иркутска на Байкал, в посёлок Новоснежная, накопив средства для постройки дома. Однако нам очень не повезло: к началу строительства цены на стройматериалы неожиданно выросли в полтора-два раза. Хотя мы и хватались за любую подработку, забыв про отдых, а порой и про сон, финансов хватило только на голые стены, пол, потолок и крышу. Доводить дом до жилого состояния пришлось постепенно своими руками по мере зарабатывания денег. Так и получилось, что я стал жить в Новоснежной, осваивая различные строительные навыки и зарабатывая редактурой книг, составлением литературного выпуска «Перевал» в газете «Мои года» и любой другой деятельностью, доступной через Интернет, а жена год за годом продлевала контракт в педагогическом институте в Иркутске, приезжая ко мне пару раз в месяц по выходным и, конечно, на зимних и летних каникулах, когда нас навещали и дети с внуками.

Так как снежный полугодовой период я проводил большей частью в одиночестве, дающем свободу непроизвольному поэтическому процессу, то и зимне-лыжных стихотворных записей в дневнике оказалось большинство. Именно поэтому в стихах так часто встречается «я» и так редко «мы». А летние походы в горы, на озёра предгорья, вверх по рекам и по берегу Байкала отражены мало, потому что наполнены общением: и по пути, и на стоянках, и на ночёвках. Более-менее объёмно зафиксировано путешествие по Горному Алтаю, но там, перебираясь из одного примечательного места в другое, мы долгие часы проводили в дороге в качестве пассажиров, что давало возможность обращаться к дневнику, хотя потом и приходилось с трудом разбирать каракули. Пробовал использовать диктофон: стихи тут же сбегали из головы и больше возвращаться не хотели. Даже от компьютера они шарахаются, предпочитая сначала ложиться на бумагу, пусть даже и корявым от усталости почерком.