Подражаю Гофману...

Из "Золотого горшка", утраченная вставка:
"Листья из страны утра"
...Он прошёл через дверной проём, не помня — открыл он его, или он сам распахнулся. Комната сияла, как в прозрачной грёзной раковине, и где-то высоко — над самой головой — звучал неведомый шёпот, словно ветер, что читает стихи самому себе.

Архивариус Линдгорст стоял у пюпитра из красного дерева и перебирал... листья. Настоящие пальмовые листья, продолговатые, вытянутые, тускло-зелёные с краями, как у перьев райской птицы. На них тонкими игольчатыми резцами были выведены знаки, подобные музыкальным, но в каждом угадывалось слово, — слово и небо.

— Это письмо, Ансельм, — сказал Линдгорст, не поворачивая головы, — не от человека к человеку, а от Вечности к душе.
Эти листья принёс сюда один мой друг, служитель Огня, ещё во времена, когда египтяне смотрели на звёзды с надеждой, а не с расчётом. Это — Бхагавадгита. Или, если угодно, Песнь Того, кто знает суть каждой звезды.

Он достал из лакированного футляра один из листов, и словно ветер прошёл по комнате. Ансельм увидел: буквы светились изнутри, и из их глубины всплывали слова — не ушами слышимые, но читаемые сердцем:

"В тебе — Я.
И в каждом — Я.
Кто видит Меня в каждом — тот воистину видит."

Ансельм задрожал. Всё исчезло: стул, стол, часы, даже голос Линдгорста. Он стоял один, на золотом песке, где над ним возвышался Странный — не старик, не юноша, не воин, не пастырь — а Тот, в ком были все формы, и ни одной.

— Делай дело своё, — сказал Тот. — Ибо не ты его совершаешь, но Я — в тебе.

И когда всё рассеялось, и осталась только пыльца света, Ансельм стоял с влажными глазами и повторял: "Песнь... Я слышал Песнь... В сердце... Песнь..."

Архивариус Линдгорст тихо сложил листья обратно, как складывают крылья бабочки, которую не хотят потревожить:

— Теперь ты готов. Увидеть Золотой горшок. Не как предмет... а как откровение.


Продолжение: Ход Серпентины
Серпентина шла по винтовой лестнице, ведущей внутрь часовни,
что не значилась ни в одной карте Дрездена.
Стены были влажны, точно дышали — и пахли сандалом.
Там, где обычная невеста ждала бы зеркал и ленточек,
она встречала тишину и листья.

В центре зала стоял пьедестал,
а на нём — груда пальмовых листов,
испещрённых письменами столь тонкими,
будто их писал свет.

Она тронула один — и голос не извне, но из неё самой прошептал:

"Женщина — врата.
Кто входит через неё — входит в тайну.
Но кто использует её — остаётся снаружи."

Серпентина вздрогнула.
О, как часто она думала, что ей суждено быть только помощницей,
вдохновляющей, но не идущей рядом.
Но теперь — этот лист, эти слова — звали её не следовать, а идти.

Из-за пьедестала вышел Линдгорст — в иной форме:
на голове его сиял тюрбан,
в глазах — жар, не чуждый Востоку.
Он поклонился, как покланяются жрице,
а не подмастерью.

— Ты прикоснулась к Листу Матери, — молвил он. —
Тот, что записан не словом, но материнским вздохом.
Он дан не тебе — но ты его услышала.

— Что мне делать? — прошептала Серпентина.

Он ответил не словами,
но открыл перед нею другой лист.
На нём были слова, древние, как дождь:

"Я — мать, дающая форму.
Я — источник, и Я — растворяющая.
Кто видит Меня не как тело, но как силу,
тот познал врата истины."

Серпентина закрыла глаза.
И в этот миг она увидела себя —
не в венке невесты,
а в одежде из звёзд, стоящей на перекрёстке миров.

Она была не игрушка сказки —
а жрица Песни,
равная тому, кто ищет.

— Ансельм ждёт тебя, — сказал Линдгорст.
— Но ты должна не прийти к нему,
а встретить его в Сердце.