Камешки

   К А М Е Ш К И

   Всю свою жизнь мы чего-то ждём: ждём, когда придёт мама, ждём, когда же, наконец, тебе купят велосипед, когда расцветёт вишня у твоего окна, когда же, черт возьми, выдадут аванс, когда... И Олег Фетисович, сорокатрёхлетний учитель математики тоже ждал. В больничном скверике томился. Чего ждал? Об этом и моё повествование.
   Однажды у него заболело. Сильно. Где-то внутри, в боку... Давно побаливало; в больничку бы ему, но несчастный пуще всего на свете боялся людей в белых халатах. А вчера ему стало совсем невмоготу, очень плохо стало. И Олег Фетисович испугался: а вдруг серьёзное чего, а вдруг помру... Ну, нет уж-нет уж, нафиг-нафиг: к доктору, срочно -- к доктору! На маршрутку и...
   Остановка маршрутного "микрика" прямо под его окном, в десяти шагах. И он сделал их, эти десять шагов и едет. Лечиться едет. Четвёртая остановки -- его. Но, что слышит он, и, главное, о чём говорят двое за его спиной? Прислушался... Двое говорили о медиках, точнее, о некоем враче из клиники, куда он направляется. "Как мог он, как он мог! -- трагически возглашал один, -- Он ведь столько знает, такой образованный: энциклопедия -- не человек..." "Увы, многознание уму не научает, -- гудел другой" "Но ведь он так интеллигентен... Я его не узнаю; что с ним сделалось, кто на него порчу навёл?" "  Да кому он , к дьяволу, нужен! -- резал другой. -- Напыщеный индюк. Меня тошнит от его велеречивости... И этот глубокий шрам на его левой щеке... Откуда он у него? Да он бандит!.." И через паузу: "Послушайте, а почему вы его так рьяно защищаете: он вам близок?" "Он мой зять,  и вообще..."
   Так как авто уже подкатило к нужной ему остановке, то была последняя фраза, которая дошла до ушей Олега Фетисовича, и ему увы! уже не суждено было узнать, какой проступок совершил "человек-энциклопедия", в чём повинен.
   И вот он в приземистом одноэтажном здании, среди людей в синем, красном, салатном и, само собой, в белом. Пригляделся... Совсем  не страшные, улыбчивые даже. (Сочиняют люди небылицы)... Благополучно сдал кровь-мочу (на анализы), ему померяли давление... После окончания процедур большой багроволицый доктор, видя как пациента трясёт, буркнув "Очкуешь, дядя? Не боись, не заколю!", сказал: "Погуляй, милок, часика полтора-два, тебя потом пригласят."
   Полтора-два часа... Шутка ли, столько времени пребывать в неведении! И Олег Фетисович стал ждать; и стало ему мниться, и стало ему грезиться такое... Великих трудов стоило бедолаге, чтобы отвлечься, переключиться на насущное, обыденное: чего не доделал в жизни земной, чего не успел, кому, сколько и в какой валюте должен... Той же тёть-Поле... Больше года назад семьсот рублей занял и всё никак. Чего тянул? Мог бы и наскрести... Встречаться с тёткой стыдно! А вдруг я и в самом деле того... туда и скоро... С кого она долг взыщет? С жёнки -- с кого же ещё! О-хо-хо!
   Встала перед очами и жёнка Нюрочка. Нюшенька! Как он в женихах ухлёстывал за ней, сколько раз дрался за неё, сколько бит был! Претендентов на тонюсенькую ручку его "половинки" было много, но именно он оказался расторопнее всех. Поженились, свадьбу сыграли. Так себе была свадебка та, небогатая, немноголюдная... А прожили хорошо, нехудо прожили; не то что драк, слова бранного из окон их избы никто не слыхивал. Деток нажили. Двоих. Катюня ещё в школу ходит, Коленька служит -- во флоте служит...
   ...Ой, неспокойно на сердце, ой, неспокойно! Сколько ж времени-то прошло, сколь ещё ему мерить шагами поросшую спорышем дорожку больничного скверика? Достал сотовый, нажал нужную кнопку... Ой-ёй! И вновь словно заводной болванчик: взад-вперёд, взад-вперёд...
   Вспомнилось и вовсе несерьёзное: он
 в колхозном саду самогонку с мужиками дует -- по случаю какого-то празднества. Из закуски только антоновские яблоки да жесткие стволы дикого щавеля. Изрядно захмелевший учитель математики затеял с кузнецом спор, что съест килограмм незрелых слив и даже не скривится. И съел ведь! Кривился ли, когда ел? Не помнит. Когда же то было? Кажись, в середине семидесятых. Точно -- Коленька в ту осень родился... Вспомнил и содрогнулся, и вновь ощутил убийственную кислятину во рту. С того случая Олег Фетисович не только есть -- видеть сливы не хочет, даже перезрелые, даже варенье из них...
   Воспоминания проносились перед ним, словно картинки в калейдоскопе. Олег Фетисович беспрестанно ходил взад-вперёд, немигающе смотрел прямо перед собой и... ничего не видел.
   ...Они едва не столкнулись. Почти прозрачный, странно схожий с листком из гербария старичок возник перед ним неожиданно; откуда выкатился? Тоже, видать, болящий. Дедуля оказался словоохотливым. Кашлянул в кулачок, и задрав бородёнку, вопросил:
   -- Маешься, парень -- лезурьтатов, небось, ждёшь?
   -- Жду, -- горестно выдохнул учитель, -- Боюсь, недолго осталось мне, недолго ждать...
   -- Ну-ну-ну! К чему такой пессимизм? Мне уже за девяносто, и то я... А ты... а тебе ещё жить да жить, паренёк!
   Словцо "Паренёк", произнесённое так запросто, почти запанибратски, Олега Фетисовича весьма развеселило и, смутившись, он ответил:
   -- Вы... как вас там?, вы превратно меня поняли; совсем не смерти -- доктора я жду, ожидаю, что скажет он мне...
   -- А-аа! А я-то подумал... Бог весть что подумал... Уж простите великодушно старого маразматика! -- И, как выстрелил: -- Пьёшь?
   -- Нечасто, однако бывает... но совсем немного, -- сконфузился вопрошаемый.
   -- Не надо, парень, потакать своим слабостям! -- назидательно молвил старик, -- Брось пить вовсе!
   -- Ладно, брошу... -- сказал Олег Фетисович и сам поразился легковесности своего ответа.
   Старику показалось, что от него просто хотят отделаться.
   -- Ты на меня обиделся, -- пробормотал он.
   -- Да нет, ничуть... -- вздохнул учитель. -- С чего вы взяли; разве вы меня оскорбили? Наоборот, по большому счёту вы пожалели меня, предложив расстаться с питием. -- И через минутное раздумье выдал: -- Где-то я вычитал, что люди всегда разделяют чужую скорбь, но никогда -- радость? Представляете!
   -- А вот и неправда! -- воскликнул старик. -- Я легко докажу обратное: когда у наших соседей родились девочки-близняшки, знаешь, как мы радовались -- вся улица радовалась, ага.
   -- Так уж и вся?
   -- Истинно говорю, вот нисколечко не лгу! Я и за тебя порадуюсь; выздоравливай только... Рановато тебе туды.
И корявым перстом показал "куды" его собеседнику ещё время не приспело.
   -- Да я и не тороплюсь, -- бодрясь, отвечал тот.
   -- И правильно делаешь!
   Накрапывал дождик. Говорить было лень да и не о чем.
   ...Шёл третий час ожидания. Благообразный старикашка как появился перед учителем тихонько, таким же манером и исчез. Стало совсем неуютно... Скорее бы уж!
   И вот на крыльцо больнички вышел доктор. С дымящейся сигареткой, вальяжный. Нервы Олега Фетисовича напряглись до предела, несчастный был близок к помешательству; в широко открытых глазах под толстыми стёклами очков читалось одно: "Ну? Что? Как?"
   Доктор приложил ладонь ко рту, широко, с хрустом зевнул, отчего лицо его сделалось совсем багровым, усталым голосом молвил:
   -- Ничего страшного -- у вас камешки. В почках камешки... совсем немного; жить будешь... -- И он снова облапил свой рот. Нет, это явно не тот, о котором два мужичка в маршрутке...
   Домой Олег Фетисович попал только под вечер. Прошёл в переднюю, распахнул створки окна и с бездумным спокойствием отдался созерцанию заката. Он будет жить!

                Владимир ХОТИН, 20.10.2017